Константин Арбенин

СТЕКОЛЬЩИК

Роман-пьеса в двух действиях

(Авторская редакция 2008 года)

Действующие лица:

Виршинина В., дочь губернатора (в картине 1 - Она)
Леонид Леонидус, стекольщик (в картине 1 - Он)
Человек-Слово
Человек-Дело
Губернатор Виршинин
Плачущий Мужчина
Цыганский врач
Хозяйка гостиницы
Искусствоиспытатели:
Поэт
Буллетрист
Драматург
Философ
Мемуарист
Мелочный бес
Слуга в доме Виршининых

Действие происходит в разных местах одного города.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Картина 1. В ТЕМНОТЕ.

Пока на сцене нет ничего. Может быть, это даже и не сцена, а просто НИЧЕГО. И в этом ничего едва различимы двое - Он и Она.

ОН. Вы здесь?
ОНА. Я здесь.
ОН. Вы слышите меня?
ОНА. Я вас слышу, но не вижу. Совершенно ничего не вижу. Включите же свет, там где-то возле вас должен быть выключатель.
ОН. Выключатель не работает, я пробовал. Похоже, во всем доме нет электричества. Вот что, там, на столе, стоит керосиновая лампа. Нет?
ОНА. Лампа… Где здесь стол? Ага, вот она.
ОН. Давайте ее сюда. (Чиркает спичкой, зажигает лампу, смотрит в коробок.) Ну вот. Эта была последняя спичка.
ОНА. И что это значит?
ОН. Это значит, что мы больше никогда с вами не увидимся, ни в одном сновидении.
ОНА. Совсем никогда?
ОН. Никогда.
ОНА. Тогда, может быть, мы встретимся наяву? Такое ведь возможно?
ОН. В принципе, возможно, но шансы невелики. Скорее всего, мы нигде и никогда не встретимся. А если даже и встретимся... Видите ли, то, что так приятно во сне, наяву может потерять свою привлекательность. Смешивать сон и явь - слишком опасная алхимия.
ОНА (прислушиваясь). Вы слышите? Мне кажется, мы здесь не одни! Тут как будто бы кто-то есть. (Смотрит в зал.) Вон там, впереди - по-моему, это чьи-то лица?
ОН. А, успокойтесь! Это всего лишь зрители.
ОНА. Зрители чего?
ОН. Зрители нашего сновидения.
ОНА. Что за вздор! Откуда? В прошлый раз их тут не было!
ОН. Да, вроде бы не было... Но такое случается. Видимо, что-то нарушилось, какие-то метафизические законы, сонные артерии... Думаю, эти люди подсоединились к нашему сну случайно - как к чужому телефонному разговору.
ОНА. Да, от чужого разговора трудно оторваться... Но все это довольно неприятно. Я собиралась с вами серьезно поговорить, а эти зрители... Люди совсем обнаглели, они уже лезут в чужие сны! Какая бестактность!
ОН. Надеюсь, они не специально. Да и потом, они вовсе не лезут, они очень спокойно себя ведут. Видите, какие полусонные у них лица?
ОНА. Может, попросить их уйти?
ОН. Не стоит. Не следует отвечать бестактностью на бестактность. Раз уж они оказались здесь, то наверняка имеют на это не меньше прав, чем мы. Наверное, в их присутствии есть какой-то смысл.
ОНА. Да, но я не желаю делиться своими личными сновидениями с посторонней толпой!
ОН. И все-таки, я предлагаю потесниться, не обращать на них...
ОНА. Я совсем не хочу тесниться, тесноты мне хватает и наяву. Послушайте, скажите же им, чтобы они ушли!
ОН. Нет... не скажу.
ОНА. Почему?
ОН. Пусть сидят.
ОНА. Почему это?
ОН. Я не уверен, что они меня услышат. Я не уверен, что они вообще хоть что-нибудь слышат, а если слышат - понимают ли, о чем мы тут говорим?
ОНА. Неуверенность - это предрассудок, с ним надо бороться.
ОН. Боязнь зрителей - тоже предрассудок.
ОНА. Я не боюсь их! Запомните: я ничего не боюсь. Просто они мне мешают.
ОН. Зрители - не помеха. Зрители есть везде, за нами всегда кто-нибудь да приглядывает. Только в других обстоятельствах мы этих наблюдателей не замечаем или не хотим замечать. Да и что такое - зрители!? Только зрители! Ведь не участники же, они все равно ничем не могут нам помешать!
ОНА. Да? Но тогда они и помочь ничем не могут...
ОН. Помочь - тем более, помочь всегда труднее, чем помешать... А вам что, нужна помощь?
ОНА. Мне? Помощь? Не знаю... Не помню... Да и не в этом дело. Ладно. Будем считать, что вы меня убедили; я попытаюсь привыкнуть и не обращать на них внимания. Пусть подслушивают, если им не стыдно, пускай.
ОН. Пускай… (Смотрит вверх.) Ни одной звездочки. К чему бы это? Должно быть, к холодам?
ОНА. Это к сквозняку.
ОН. Да? Загадочно. А знаете, мне вчера приснилось...
ОНА. Приснилось?
ОН. То есть, наоборот - вчера ночью я не спал, и со мной произошла одна история.
ОНА. Вы помните, что было с вами наяву? Вы можете запоминать явь?
ОН. Очень редко и смутно, только самую яркую явь. А этот случай был очень выпуклый, как будто бы это все было со мной на самом деле - во сне... Так вот, поздним-поздним вечером я шёл по улице. Куда шёл - не помню, зачем шёл - тоже не помню, только помню, что настроение у меня было отвратительное.
ОНА. Наяву это немудрено.
ОН. И вдруг мне навстречу попадается один странный такой человек.

Появляется Цыганский врач.

ОНА. Постойте! Здесь еще кто-то есть! Это кто? Тоже зритель?! Нет, это переходит все границы - они уже к нам лезут!
ОН. Нет, нет, не беспокойтесь, это не зритель! Это тот самый человек, о котором я вам рассказываю.
ОНА. Еще лучше! А он здесь каким таким образом? Вы разыгрываете меня или издеваетесь?
ОН. Да нет здесь никакого подвоха. Просто я о нём подумал - он здесь и появился. Во сне такие дела в порядке вещей. Не замечали? Стоит о ком-нибудь подумать или заговорить - и он тут как тут.
ОНА. Не замечала…
ОН. Это потому, что вы ни о ком кроме себя…
ОНА. Не надо об этом. Во сне все должно быть приятно. И что же тут делает этот человек?
ОН. Он пока ничего не делает, его тут вообще нет. Но мы его видим. Все вполне в духе сновидений.
ВРАЧ. Совершенно верно, на самом деле меня здесь нет и в силу некоторых обстоятельств быть не может: и без вас забот полно, даже ночью нет свободной минутки! И только ради того, чтобы рассказ этого молодого человека стал действием, я позволил своему образу предстать перед вами во всей красе... Кстати, такое и наяву нередко случается. Но не буду вас отвлекать, продолжайте, молодой человек.
ОН. Спасибо. Так вот, иду я по улице и встречаю этого самого...
ВРАЧ. Врача. Да, да, я - врач.
ОН. Вы - доктор?
ВРАЧ. Врач. Бродячий лекарь. Лечу. С вашего дозволения, медик, с наивысшим медицинским образованием, волею всё тех же объективных обстоятельств ушедший в глубокое подполье.
ОНА. Но вы, кажется, цыган!
ВРАЧ. Именно, именно цыган.
ОН. Вот и я тогда удивился: врач - цыган!
ВРАЧ. Удивительно, согласен, но что же поделаешь! Времена переменились, дорогие мои: гадают и судьбы предсказывают теперь все поголовно, воруют и поют - тоже все, а мы, исконные цыгане, перешли на традиционную медицину. Надо же чем-то жить, надо же искать новую нишу!
ОН. И чего вы от меня хотите?
ВРАЧ. О, абсолютно ничего! Точнее, самую малость, мизер. За небольшую плату я готов вас осмотреть, поставить парочку диагнозов и посоветовать способ лечения. История болезни выписывается по вашему желанию, но на руки не выдается. Только всё это - сугубо конфиденциально и без свидетелей. Мы, традиционисты-гиппократовцы, нынче не в чести, поэтому приходится работать нелегально, на полусогнутых... Чего вы ухмыляетесь?
ОН. Да нет, ничего.
ВРАЧ. То есть, вы согласны обследоваться?
ОН. Согласен.
ОНА. И вы согласились?
ОН. Да, вы же видите. В тот момент я на что угодно бы согласился, мне на всё было наплевать... Только вот почему - не могу вспомнить!
ОНА. И что было дальше?
ОН. Мы зашли в какой-то подъезд.

Врач берет лампу и в тот же момент в темноте высвечивается лестничная площадка, окно, подоконник. Ставит лампу на подоконник.

ВРАЧ. И чему вы всё ухмыляетесь?
ОН. Нет, это у меня просто тик.
ВРАЧ. Тик? Так! Уже интересно.
ОН (Ей). Знаете, почему я ухмылялся?
ОНА. Почему?
ОН. Я был уверен, что это никакой не врач. И вовсе не лечения я от него ожидал: я прикидывал, каким образом он меня прибьет - кастетом или всё же скальпелем?
ОНА. Странный повод для ухмылки... А он?
ВРАЧ. Отвратительный запах в этом подъезде, не правда ли? Но в других еще хуже, я проверял. В каких условиях приходится работать, а! Ну, раздевайтесь по пояс, молодой человек, вещички аккуратно кладите на подоконничек. Вот так-с.
ОН. Вот это я оценил: какой находчивый, думаю, грабитель - и вещички ему на подоконничек!
ОНА. И что - разделись?
ОН. Разделся не раздумывая, даже ботинки снял.
ВРАЧ. Это лишнее, но раз уж сняли, так сняли... Так-с, приступим. (Достает пачку сигарет и коробок спичек, закуривает, предлагает Ему.) Курите?
ОН. Нет.
ВРАЧ. Хорошо. Тогда дышите. Дышите глубже. Ага! Еще дышите. Еще глубже дышите. Теперь не дышите... Да-с... Ладно, можете дышать.
ОН. Ну что, доктор?
ВРАЧ. М-м-м, да-да-да... Ну-ка, скажите, что ли, "А".
ОН (громко). А-а!
ВРАЧ. Да тише вы! Не надо вопить, будто вас грабят! Спокойное, протяжное "A"; contando moderato.
ОН (Ей). Что он сказал?
ОНА. Контандо модерато... Напевно и умеренно, кажется.
ОН. А-а.
ВРАЧ. Вот так, хорошо... Хотя, конечно, ничего хорошего.
ОН. Что, так безнадежно?
ВРАЧ. Напрасно вы все время ухмыляетесь, молодой мой человек! Всё гораздо хуже, чем я мог предполагать. Сдается мне, с вами очень скоро случится какая-то неприятная история. Ну-ка, позвольте вашу ладонь? Помолчите минутку, я буду считать ваш пульс... Ну да, так я и думал. Хотя в уме я не очень-то точно считаю, но, скорее всего, это будет даже не история, а сказка. С вами случится сказка.
ОН. Сказка?
ОНА. Сказка? Это как понимать? Если это диагноз, то, по-моему, не очень-то традиционный!
ВРАЧ (Ей). Традиции бывают разные, молодой человек. Возможно, у нас с вами разные традиции.
ОНА. Я не молодой человек, а девушка!
ВРАЧ. А разве девушка - не молодой человек? Впрочем, вы меня отвлекли... (Ему.) А с глазами что у вас такое?
ОН. Ничего. Просто плохо вижу.
ВРАЧ. А почему очки не носите?
ОН. То есть... Нет, я, кажется, ошибся, - я хорошо вижу, даже отлично. С некоторых пор... А до этого... Нет, не помню. Я не могу ничего вспомнить!
ВРАЧ. Ясненько, и с памятью у вас худо. Запустили вы себя, молодой человек, запустили. Глаза у вас пустые и блёклые, я бы сказал: бесперспективные глаза. Подозреваю, что ваша сказка будет волшебной, а местами даже страшной.
ОН. В каком смысле - страшной?
ВРАЧ. Этого я не могу сказать, это волшебная... то есть, я хотел сказать: врачебная тайна. (Тушит сигарету.) Впрочем, по большому счету, всё зависит от вас. Если захотите, то, может быть, еще выпутаетесь... Тут слишком темно, и, к сожалению, в потёмках мне не разглядеть вашей души, а именно она - основа любого здоровья. Или - нездоровья. Если запущена душа, остальные органы лечить бесполезно. Скажу вам, как на духу: мои прогнозы на ваш счет - самые печальные. Я даже сожалею, что мне попался такой безнадежный пациент.
ОН. Вот как... Я подозревал... Но, знаете, бояться очевидного бессмысленно, поэтому скажите мне всё, как есть!
ВРАЧ. Кто его знает, как оно всё есть! Ну да ладно, скажу вам не в меру честно, не по-докторски, но по-человечески: это будет ваша последняя сказка! Вот такая вот, милый вы мой, обратная перспектива. Я очень, очень сожалею. И все-таки - берегите остатки здоровья. До торжества окончательного диагноза оно еще может вам пригодиться. Гудбай-с.

Врач исчезает.

ОНА. Лампа сейчас погаснет.
ОН. Это будет моя последняя сказка... Я так и замер с застрявшей во рту буквой "А". А... а когда опомнился, цыгана и след простыл. Я не успел расспросить подробнее. Самое интересное: он ничего не украл, деньги остались на месте, одежда лежала на подоконнике в целости и сохранности. Он даже не взял обещанную плату! И вот я одеваюсь, а сам пытаюсь сообразить, что же это значит?
ОНА. По-моему, он просто шарлатан.
ОН. Вы так думаете?
ОНА. А он не сказал, о чём будет эта сказка?
ОН. Это и так ясно. Все сказки мира - об одном и том же.
ОНА. Вы имеете в виду... (Замечает на подоконнике возле лампы коробок.) А это что такое?
ОН. Спички. Он оставил спички. (Заглядывает в коробок.) Всего одна.
ОНА. Целая спичка! Ведь это значит, что у нас есть еще одна возможность встретиться!
ОН. Получается, что так. Получается, что он дал нам еще один шанс.
ОНА. Может быть, это и есть та сказка, о которой он говорил?
ОН. Не знаю. Возьмите эту спичку себе, сберегите ее.
ОНА. А вы? А ты?
ОН. Берите, берите, некогда - лампа сейчас погаснет. Зажгите спичку лишь тогда, когда это станет необходимо. Как это делается в сказках - в самый трудный момент. Только не забудь про неё, слышишь? Я уже не вижу тебя...
ОНА. Я здесь постараюсь. Только и ты постарайся не забывать!
ОН. Я постараюсь. Держись за спичку!

Лампа гаснет. Темнота.
В темноте раздаются порывы ветра, треск распахивающихся окон, звон разбивающегося стекла - гуляют по свету сквозняки. Рев ветра усиливается. Потом все стихает.


Картина 2. В РЕСТОРАНЧИКЕ.


Ресторанчик при гостинице. За стойкой скучает Хозяйка, за одним из столиков сидят Человек-Слово и Человек-Дело, остальные немногочисленные столики свободны. Сбоку - лестница, ведущая наверх в гостиничные номера...
Часы с кукушкой кукуют шесть часов вечера. Человек-Дело вынимает из кармана брегет и проверяет ход времени.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Прошло двести лет.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Н-да... С каких пор, коллега?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну, скажем, с тех пор, как я был здесь в последний раз.
ХОЗЯЙКА. Да, времечко летит!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Как это двести лет? Разве такое может быть?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не может. Ну ладно, пусть будет сто восемьдесят - двадцать лет роли не сыграют. Главное, что здесь ничего не изменилось, коллега. В гостинице все так же пусто, скатерки всё так же заляпаны, да и люди по-прежнему ничему особо не удивляются: двести лет прошло или только двенадцать месяцев - им это безразлично.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет, ну как же, вот я - удивился. Как же это, думаю, двести лет-то? Что ж за цифры такие? А вы, выходит, пошутили, коллега!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы удивились, потому что вы приезжий. А здешних ничем не удивишь, они всякого навидались. Да и вы скоро привыкните, только вот пооботретесь слегка. Этот город затягивает.
ХОЗЯЙКА. Обычный город, обычные люди. И скатерки обычные, заляпаны не хуже других. А сто лет или двенадцать месяцев - так какая нам разница! И то, и то - не сроки. Нам главное - чтоб постоялец не переводился, ел побольше да платил пощедрее. Вот, господа пригожие.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот так вот, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Убедительно! Может, мы тогда и начнем?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А что мы начнем?
ХОЗЯЙКА. Для начала - начните есть, а уж остальное само собой начнется.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Верно. Заказывайте, коллега.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну что ж, приступим. Итак... Прошло двести лет. Человек-Слово и Человек-Дело выбрали столик поприличнее, устроились за ним поудобнее и собрались немного перекусить. После долгих, так сказать, трудов и переговоров.
ХОЗЯЙКА. Чего изволите хотеть?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Человек-Слово заказал борщ, жареную картошку с черносливом и бутылочку кагора.
ХОЗЯЙКА (записывает заказ). ... кагора, так.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Человек-Дело заказал... Что, коллега?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Э-э-э... Пожалуй, то же самое, только вместо кагора - квас. И еще - блинов дюжину, со сметаной.
ХОЗЯЙКА. Блинов, ишь ты! Сейчас все будет, господа пригожие.

Человек-Дело снова смотрит на свои часы.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Человек-Дело украдкой взглянул на часы... Уже торопитесь?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Пока нет. Как договорились, коллега: до полвосьмого мы имеем полное право отдохнуть от дел и болтать только о пустяках.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Надо говорить: до половины восьмого, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А? Ну да... Вам видней.

Хозяйка приносит заказ.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Принесли заказанный ужин. Человек-Дело принялся есть. Человек-Слово отпил глоток кагора и сделался чуть живее.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А для кого вы все это рассказываете, коллега?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да так, ни для кого, просто... Дурная привычка. Раньше - вы знаете - я немного пописывал и для поддержания, так сказать, литературной формы всё время наговаривал что-то на диктофон. Потом литературу я забросил, диктофон кому-то подарил, а привычка так и осталась.
ХОЗЯЙКА. Да, привычку-то никому не подаришь! Я сколько вас помню, вы постоянно вот так кому-то что-то впустую диктуете.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да, именно впустую. Комментирую события, коллега, безо всякой на то надобности... Но если это вам мешает...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет, ни капли. Продолжайте на здоровье. Я замечу вам попутно: настоящий человек дела должен терпеть чужие привычки, чтобы при надобности суметь ими воспользоваться… Только это вы на свой счет не принимайте, это я обобщенно говорю.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я понял. Запомню, коллега, спасибо за науку.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Впрочем, виноват! Я чуть было не заговорил о деле! Давайте отвлечемся. Будьте так добры, отвлеките меня, расскажите что-нибудь - об этом городе, о его нравах, обычаях.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Привычках...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ведь вы, насколько я понял, всю жизнь тут провели?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. В общем, да, всю, исключая эти самые двести... Но если за это время действительно ничего не изменилось...
ХОЗЯЙКА (расставляя на столе еду). Да ничегошеньки не изменилось, уверяю вас, ни в одном глазу! Вот единственное - вчера большущий сквозняк был, стихийное бедствие!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну, значит, не изменилось. Стихийные бедствия - норма для нашего города.

Часы с кукушкой кукуют семь раз. Сверху спускается ЛЕОНИД ЛЕОНИДУС с ранцем за спиной.

ЛЕОНИДУС. Добрый вечер.
ХОЗЯЙКА. Вечер добрый. Как спалось?
ЛЕОНИДУС. Спасибо, терпимо.
ХОЗЯЙКА. Только лишь терпимо… А что снилось?
ЛЕОНИДУС. Что-то снилось. Кажется, даже что-то интересное. Хотя, скорее всего, опять стекла. В вашем городе мне снятся одни стекла.
ХОЗЯЙКА. Это вы перетрудились, господин хороший! Где ж это видано - три дня без выходных работать! И угораздило же вас прямо под этот сквозняк подгадать-то!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (Леонидусу). Позвольте, вы - стекольщик?
ЛЕОНИДУС. Стекольщик, милостивый государь. А вы - Человек-Дело, если не ошибаюсь?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. О, вы хорошо осведомлены!
ЛЕОНИДУС. Я живу в соседней с вами комнате. Так что, если у вас разобьётся что-нибудь стеклянное, обращайтесь прямо ко мне.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Благодарю, но у меня, пожалуй, нет стеклянных предметов. Я предпочитаю более надежные материалы.
ЛЕОНИДУС. Тогда заходите просто так, побеседовать.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. О чем нам с вами беседовать?
ЛЕОНИДУС. Мало ли... О надежности материалов, например. А сейчас - извините, спешу. Срочный заказ от губернатора. Имею честь.
ХОЗЯЙКА. Погодите, голубчик! А сколько я вам за витрину-то должна?
ЛЕОНИДУС. Нисколько, хозяюшка. Какие наши счеты!
ХОЗЯЙКА. Ну как же! Мне даже неловко - стекло-то большое, толстое! С вашего дозволения, я хоть из оплаты за номер вычту, а?
ЛЕОНИДУС. Если вам так неймётся меня отблагодарить, подарите мне вон ту птицу.
ХОЗЯЙКА. Какую такую птицу?
ЛЕОНИДУС. Вот эту кукушку, из часов.
ХОЗЯЙКА. Так на что она вам без часов-то?
ЛЕОНИДУС. А какое вам дело! Может, я хочу ее выпустить. На свободу.
ХОЗЯЙКА. Да что вы, грех с вами! Она же не живая, она же механическая!
ЛЕОНИДУС. А в чём, собственно, разница?
ХОЗЯЙКА. Как в чём? Она же не полетит! Вот ведь...
ЛЕОНИДУС. А не полетит - я ей шею сверну.
ХОЗЯЙКА. Да что вы! (Всплеснула руками.) Ой...
ЛЕОНИДУС. Ну вот. (Человеку-Слово.) А вы, милостивый государь, утверждали, что в этом городе никто ничему не удивляется.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Это вы мне?
ЛЕОНИДУС. Вам. Видите, есть еще способы. Испуг - чем не удивление?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Однако это...
ХОЗЯЙКА. Да пусть забирает кукушку-то! Берите, голубчик, только часы не покалечьте!

ЛЕОНИД ЛЕОНИДУС вынимает из часов кукушку, кладет ее в ранец и молча уходит.

ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. И спасибо не сказал. Сам весь будто механический!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Механический сказал бы... Да, тип неприятный. И глаза у него какие-то стеклянные.
ХОЗЯЙКА. Во, господа пригожие! Тут ведь тоже история - не приведи Господь! Ушел он? Давеча, в тот самый вечер после большого сквозняка-то, когда постояльцы все заснули, я двери-то затворила, заперла, а сама порядок стала наводить. А в ресторации вот это самое витринное стекло начисто ветром высадило и несколько витражных фрагментов - тоже вдребезги. Вот я осколочки эти - меленькие-меленькие такие - стою собираю и вдруг слышу: позади стучат. Я, как была согнувшись, дала веником отмашку: мол, поздно, не работаем уже. А в ту сторону даже и не поглядела - ну, кто там в такую пору стучится. Он и перестал, не настаивал. Вот я подмела и думать-то о нем позабыла - я ж спиной к дверям корячилась-то, - а тут поворачиваюсь, разгибаюсь, глядь - а он стоит напротив меня! При закрытых-то дверях! Спокойно стоит, смотрит тихо так, не моргая. Я сперва оторопела, не знаю, чего и подумать. А сама присматриваюсь: кто, мол, таков - бандит или убийца? И для верности совок в кулачишке-то покрепче сжимаю. А он - мужчина ладный такой, в сапогах, за спиной ранец притороченный; ну, вы, одним словом, видели. Только вот волосы у него длинноваты; не люблю я длинноволосых, недолюбливаю! И взгляд у него какой-то опаленный. Я сперва и решила - упойца! Потом смотрю: нет, вроде трезвый, намерений, похоже, не имеет. Мне даже поскучнело... Поздоровался, пошел к камину руки греть. Сапоги у него - скрип-поскрип, как у щелкунчика какого, и ступает ровно, симпатично, по-солдатскому. А в портфеле у него звякает. Я, грешным делом, подумала - бутылки, потом прислушалась - ан нет, больно звук-то нежный, хрустальный такой, как сосулечкой об сосулечку. Ну, говорит, комната нужна, приезжий, мол, почти иностранец, промышляет по стекольным делам. По имени, говорит, Леонидус, а по-нашему это вроде как Леонид. Я в книге-то так два имени про запас и вывела: Леонид Леонидус. Дала ему ключики от комнаты, а он говорит: я, мол, вам завтра же все стеклышки повставляю, вы меня только пораньше разбудите. И спокойно так к витрине подходит и дышит на нее вот этак - губы бубличком! А она, там, где стеклу должно быть, запотела и легонько так - дзинь! - звякнула. Я тут рот и разинула: стекла-то там только что не было, а теперь вот оно, целехонько и на месте! Даже поблагодарить забыла. А он пальцем на запарине рожицу нарисовал, взял ключи и ушел наверх - скрип-поскрип по лестнице... И кто ж его знает!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Уже почти не удивляюсь. Видимо, привыкаю.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Быстро вы. Впрочем, привыкнуть к чудесам легко - обратное куда как труднее.
ХОЗЯЙКА. А может, он сумасшедшенький? Случается же такое. А сейчас - слыхали? - самому губернатору отправился стеклышки-то вправлять! Опять заработает, стало быть. Зря я ему кукушку отдала.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Так значит, и у губернатора стекла повышибало?
ХОЗЯЙКА. А как же! У них первым делом и повынесло, а уж потом по городу пошло-поехало. Сквознячище знатный был!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. У нас в городе так уж повелось: все беды идут из губернаторского дома.
ХОЗЯЙКА. И радости - оттуда же.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да? Не замечал...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А вот это приятно слышать, коллега. Я, как вы знаете, во многих городах побывал, но такого, чтобы правители и народ жили одними бедами и радостями, - не видел еще нигде!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну, вы, как всегда, идеализируете... С одного стола с губернатором мы все же не едим, но в общем - да, сия картина умиления достойна, так сказать.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Иронизируете?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ничуть. Вполне серьезен. Не плеснуть ли вам кагору, коллега? Бросьте вы этот свой квас!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Пожалуй... Так у вас, стало быть, хороший губернатор?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нормальный.
ХОЗЯЙКА. У нас замечательный губернатор, не дай Бог ему здоровья.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Видите ли, коллега, наш губернатор немного не в себе. Он в маразме.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Не удивляюсь, привык.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ему бы на пенсию, а он лет пять тому назад помешался на почве астрологии - как раз после того, как астрологи предсказали ему долгую беспечную старость и не меркнущий до последней минуты ум.
ХОЗЯЙКА. Это как раз, когда он издал свой знаменитый указ - по частичной переоценке некоторых ценностей.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Точно, издал указ - и спятил. Объявил вне закона всю традиционную науку, расплодил возле себя всяких оккультистов, гадателей... Ну, горожане сперва-то клюнули, втянулись, но очень быстро поняли, что есть что, и сами поставили окончательный диагноз - маразм. Только народная медицина права голоса в нашем мире не имеет, поэтому официально никакая подобная болезнь не может воспрепятствовать губернатору и дальше исполнять свои обязанности. Сами понимаете.
ХОЗЯЙКА. Зато с таким правителем очень удобно.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Чего ж удобного?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Видите ли, коллега... наливайте, наливайте... Видите ли, маразм - это самая безобидная из слабостей, свойственных губернаторам. Лучше бред, чем буйство. С некоторых пор на губернатора просто перестали обращать внимание, и на его пресловутых астрологов тоже. Пресытились. Горожане живут, знаете ли, сами по себе, а все указания и предсказания пропускают мимо ушей.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вы с ним лично знакомы?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. С губернатором? Конечно. Тут хвастаться нечем - у нас с ним каждая собака знакома. Но я знаком с его дочерью - вот это уже кое-что.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ухаживали?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (смутившись). Боже упаси! Она не в моем вкусе, и вообще...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Что - вообще? Молодая? Красивая? Чего же вы краснеете, если она не в вашем вкусе?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ничего я не краснею, это вино по ушам ударило. И интересного в ней ничего нет - самая обычная губернаторская дочка на выданье, характер невыносимый, внешность привлекательная, не более. Зовут - Виршинина В.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Так и зовут?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Так и зовут, по фамилии. И ничего удивительного.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А я и не удивляюсь, я привык. Давайте-ка еще по рюмочке. Так вы, стало быть, вхожи в губернаторский дом?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вхож. Но пользуюсь этим крайне редко и неохотно. Общество Виршининой мне неприятно. С некоторых пор.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А что за общество? Тайное?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Наоборот, слишком явное - все, как на ладони, все, как на подбор. У неё там некий культурный салон, богема! Собираются вечерами всякие молодые человечки, бездельники - всё чего-то ищут. Как же - дочь губернатора, лакомый кусочек! Хотя, между нами говоря, денег у этого губернатора еще меньше, чем мозгов. А я, как вам известно, по глупости молодых лет тоже был этим... как это у нас называют? - искусствоиспытателем! Грешен, коллега, - писал этой вот рукой всякие сценарийки, пьески. Всё так, несерьезно, всё сказочки... Хотя В.В. они нравились, да...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ах вот оно как - В.В. Что же вы, коллега, раньше не сказали о ваших связях!?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. О каких таких связях? Нет, позвольте, что такое вам известно?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Тсс! Успокойтесь, коллега! Познакомьте меня с этой В.В., а потом - дунем прямиком к её папаше. Это в интересах нашего мероприятия. Мы тогда здесь так развернемся, таких дел наворотим!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нет, я туда не пойду. Даже ради дела, коллега. Виршинина и всё, что с ней связано, - в прошлом, я не хочу об этом вспоминать. Налейте-ка!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет - так нет, я не настаиваю. Только не пейте больше, вы впадаете в сентиментальность. Смотрите на мир циничнее, как подобает настоящему мужчине.

Часы отбивают половину восьмого.

ХОЗЯЙКА. Ой! А без кукушки-то непривычно, не хватает чего-то. Будто что-то изменилось.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. (Подводит свои часы.) У, убежали! Стало быть, пора нам переходить к главному. Вы в состоянии, коллега, говорить о делах?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Конечно. Перейдем к главному. Итак, городской рынок сбыта, цены на продукцию, закупочно-доставочные перспективы... Помню-помню... И они заговорили о главном.

Картина 3. ТЕАТР ВИРШИНИНОЙ В.


Губернаторский дом, гостиная Виршининой. Искусствоиспытатели - Поэт, Филосов и Драматург - в томительно-томном ожидании. Вбегает Беллетрист, быстро раздает им листки с текстом.

БЕЛЛЕТРИСТ. Простите за опоздание, господа! Добрый вечер!
ДРАМАТУРГ. Ну так же нельзя, дорогой вы наш! В.В. с минуты на минуту появится, а мы еще текста в глаза не видели!
ПОЭТ. За это надо морду бить!
БЕЛЛЕТРИСТ. Господа, я виноват, но сквозняки, но пробки…
ФИЛОСОФ. Ну что же, опять придется врать с листа. Вы б хоть писали поразборчивее.

Входит слуга, за ним Виршинина.

СЛУГА. Господа искусствоиспытатели, госпожа Виршинина В.
ВИРШИНИНА. Здравствуйте, друзья мои.

Искусствоиспытатели кланяются.

Присаживайтесь. Иваныч, принеси кофе... Ну, как дела? Какие новости?
ПОЭТ. Дела в полном беспорядке. А новости...
БЕЛЛЕТРИСТ. Что касается новостей, ваша милость...
ДРАМАТУРГ. Погодите, милые вы мои, насколько я понимаю, ее милость интересуют прежде всего новости культуры и искусства, а не какие-то ваши беспорядки. Вот, извольте, сударыня! (Подает Виршининой рукопись.)
ВИРШИНИНА. Это что?
ДРАМАТУРГ. Пролог моей новой пьесы. Пока что вчерне - жду ваших критических замечаний. Прочтите, хоть вот прямо сейчас.
ВИРШИНИНА. Прочту, но чуть погодя.

Слуга приносит кофе.

Угощайтесь. Я надеюсь, господин драматург, вы не забыли наше золотое правило?
ДРАМАТУРГ. Как можно, сударыня! Конечно же, пьеса и посвящается вам, и ваша личность легко угадывается в образе главной героини!
ВИРШИНИНА. Это хорошо. Я прочту и учту. А вы, господин Поэт, написали что-нибудь новенькое?
ПОЭТ. Пишу, ваша премилость, строчу ночи напролет! Но - верите ли! - с рифмами туго в последнее время. Классики, конечно, нам, современникам, того... как бы это выразить?.. поднапортили: избили все рифмы, все слова замусолили! Трудно, трудно пишется, нету, как говорится, пространства для полетов!
ВИРШИНИНА. Попробуйте писать без рифм, белым стихом.
ПОЭТ. Легко вам говорить! Без рифм! А размер-то я куда дену! Это вот им, буквоедам, просто - пиши себе как угодно, хоть с ошибками, а нам-то, нам, поэтам божьей милостью, каково! Я, не поверите, когда сажусь за стол, когда вижу эту бумагу - чтоб её! - я прямо сам весь белею от натужности. Мыслей в башке куча, а слова, черти, никак в размер не укладываются - все разной длины, видите ли! Обязательно либо лишний слог, либо не хватает! Все время хочется вставить какое-нибудь вспомогательное словечко букв этак из трех - четырех. Я удивляюсь, почему это в нормативной лексике почти нет таких удобных для нашего дела связок и междометий!.. Нет, ваша премилость, что хотите со мной делайте, а я вам так повторю: поэзия - это адов труд!
ВИРШИНИНА. Ладно, даю вам неделю срока - если до этих пор ничего путного мне не посвятите, считайте, что мы с вами больше... не рифмуемся.
ПОЭТ. Да я вам!.. Да я вас за неделю запечатлею в веках, царица моя!
ВИРШИНИНА. Ваша очередь, уважаемый Философ. Вы что скажете?
ФИЛОСОФ. Мне, ваша премилость, труднее всех: я пишу вещи умные, а потому - абстрактные, отвлеченные от плоти и крови; их почти невозможно посвятить кому-либо конкретному. Признаться, я в замешательстве…
ВИРШИНИНА. Что ж, у вас в распоряжении... десять дней. Размешивайте, что замешали.
ПОЭТ. Ого! Десять дней! Потрясающе! Почему ему десять, а мне только неделю?! Ему же легче, ему же без рифмы!
ВИРШИНИНА. Утихомирьтесь, господин Поэт! Вы отвратительно себя ведете! Я понимаю, что у вас утонченная поэтическая душа, ранимая конституция, но надо же держать себя в руках! Вы у меня в гостях, в конце концов!
ПОЭТ. Простите, пощадите великодушно! Царица вы моя ангельская! Как вы правы - тонкая, тонюсенькая душа, конституция раненая, лирическое восприятие и всякое такое. Как глубоко же вы зрите! Кто еще, скажите, друзья мои, может вот так одним махом понять поэта!
ВИРШИНИНА. Ну-ну, не плачьте, успокойтесь!.. Господин Беллетрист, а вы тоже что-нибудь пишете?
БЕЛЛЕТРИСТ. Пишу, разумеется, сразу всего много пишу. Стараюсь, ваша милость.
ВИРШИНИНА. Многое меня не интересует. Что вы для меня пишете?
БЕЛЛЕТРИСТ. А я всё для вас и пишу. Все мои писания посвящены вам.
ВИРШИНИНА. Конкретнее, господин Беллетрист.
БЕЛЛЕТРИСТ. Ну, например, после обеда я имел удовольствие сочинять одну сугубо историческую хронику про одного, с позволения вымолвить, голого короля.
ПОЭТ. Совсем голого?
БЕЛЛЕТРИСТ. Да, представьте, абсолютно голенький король. Одна корона у него - он ею прикрывает свой, прошу прощения, срам.
ВИРШИНИНА. Смело. Но в чем же тут мораль?
БЕЛЛЕТРИСТ. А ни в чем. Наоборот - очень аморальная история. Назло потомкам.
ФИЛОСОФ. История вообще аморальна...
ВИРШИНИНА. Но я не понимаю, какое отношение эта аморальная хроника имеет ко мне?
БЕЛЛЕТРИСТ. К вам? Э-э-э... Ну, видите ли, ваша милость, там есть место образу некой королевы...
ВИРШИНИНА. Тоже голой?
БЕЛЛЕТРИСТ. Не совсем.
ВИРШИНИНА. Еще смелее. Ну, дальше!
БЕЛЛЕТРИСТ. У этой королевы есть свита. Эта свита её все время загораживает, прикрывает. Собственно королевы никто и никогда и не видел толком, поэтому трудно судить наверняка - голая она или нет.
ПОЭТ. Ну вы намудрили, голуба!
ВИРШИНИНА. Тихо! Хорошо, господин Беллетрист, сочиняйте свою хронику; вам я даю... две недели.
ПОЭТ. Ничего себе! За что такие нечеловеческие привилегии!? Ему же не в рифму! Нечестно, ваша милость!
ФИЛОСОФ. Да, сударыня, две недели - слишком много для такой истории. К тому же, голый король - очень уж банальное явление, господин Беллетрист. Вы мне покажите хоть одного одетого короля!
ВИРШИНИНА. Почему вы все такие зануды, друзья мои? Почему вы вечно на что-то жалуетесь, чего-то канючите? Надо же быть оптимистичнее!
ФИЛОСОФ. Оптимистичнее можно быть в жизни. В искусстве надо быть честнее.
ВИРШИНИНА. Так и будьте - в жизни!
БЕЛЛЕТРИСТ. Но мы же - люди искусства.
ДРАМАТУРГ. Увы, мы давно уже...

Входит слуга.

СЛУГА. Ваша милость, к вам еще гости.
ВИРШИНИНА. Кто?
СЛУГА. Господа Человек-Слово и Человек-Дело.
ВИРШИНИНА. Хм... Я таких, вроде бы, не знаю. Впрочем... Зовите, познакомимся.

Виршинина подходит к дверям. Искусствоиспытатели начинают шелестеть своими листочками.

ПОЭТ. Помилуйте, тут нет такого!
ДРАМАТУРГ. Какая-то ошибка, сбой!
БЕЛЛЕТРИСТ. Нет, как же, вот здесь, смотрите, черным по белому: "Входят Человек-Слово и Человек-Дело"...
ПОЭТ. Ах ты, точно, есть такое место!
ФИЛОСОФ. Почерк у вас просто какой-то неадекватный, господин Беллетрист. Ничего же не разобрать!
БЕЛЛЕТРИСТ. Мой почерк разборчивей, чем ваш стиль!

Входят Человек-Слово и Человек-Дело - оба слегка навеселе.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Простите, ваша милость, что мы без приглашения, без звонков, без цветов. Добрый вечер!
ВИРШИНИНА. Боже мой! Вы!? Вот это неожиданность!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. И не только для вас. Я и сам не думал, что нынче вас увижу, все как-то спонтанно произошло.
ВИРШИНИНА. Ну что ж, добрый вечер. Проходите, не стойте на пороге. Честно говоря, вы меня ошарашили.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ошарашил? Не верю. Позвольте отрекомендовать вам моего товарища - Человек-Дело.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. К вашим услугам, сударыня.
ВИРШИНИНА. Очень рада. Вы и вправду человек-дело?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Не сомневайтесь.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Обижаете, ваша милость. Это у вас псевдонимы, а у нас, деловых людей, правдивые прозвища. Коллега, сделайте что-нибудь прямо сейчас!

Человек-Дело извлекает из карманов две бутылки коньяка и ставит их на стол.

ПОЭТ. Ба! Вот это браво! Сколько звезд в одном флаконе!
ДРАМАТУРГ. Оригинальный ход. Правда, несколько не в правилах этого дома...
ВИРШИНИНА. К чертям правила! Господин Беллетрист, будьте так любезны, скажите слуге, чтобы принес бокалы и закуску.
БЕЛЛЕТРИСТ. Точнее сказать - будьте так полезны! Иду. (Уходит.)
ВИРШИНИНА. Так вас, стало быть, теперь называют Человеком-Слово?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да, сударыня. Меня и зовут теперь иначе, и вообще я несколько изменился - прошу учесть это с самого начала, чтобы избежать всякого рода недоразумений.
ВИРШИНИНА. Вы меня интригуете. Сперва исчезли втихую, по-английски, теперь совершенно неожиданно появляетесь, спустя... сколько уже прошло? Год? Полтора?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Кто считает, сударыня!

Появляется Беллетрист с бокалами.

БЕЛЛЕТРИСТ. Давайте знакомиться - все необходимое у нас уже есть!
ВИРШИНИНА. Я же велела вам передать распоряжение слуге, а не тащить это самому!
БЕЛЛЕТРИСТ. Простите, ваша милость, слуга ваш занят: он помогает стекольщику вставлять стекла.
ПОЭТ. Ну, за знакомство, господа!

Чокаются; все, кроме Виршининой, выпивают. Она же, подняв бокал, ставит его обратно, так и не пригубив.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы...
ВИРШИНИНА. Не пью. Пусть это вас не беспокоит. А вы, как я замечаю, уже где-то приняли?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Разумеется, сударыня. На трезвую-то голову разве ж я к вам пожаловал бы!
ВИРШИНИНА. Приятно слышать. Присаживайтесь. Рассказывайте, кто вы теперь? Где вы, что вы делаете? Вы больше не пишете сказки?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нет, я больше не пишу, я теперь всё больше подписываю - документы, счета, ведомости.
ВИРШИНИНА. Скучная сказка.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Это уже не сказка, сударыня. Я теперь - естествоиспытатель.
ВИРШИНИНА. Занятно. И что же вы испытываете?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Чувство глубокого удовлетворения. Грубо говоря, я нынче занимаюсь тем, что превращаю свои слова в чьи-то дела. Сказочнику такое не под силу, сударыня.
ВИРШИНИНА. Да... Ну что ж, я вижу, вы довольны своей жизнью. Я рада за вас. Может быть, хотя бы в делах вы не будете делать столько ошибок, сколько делали в словах.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Почему бы нет? Я не вижу в ошибках ничего плохого. По мне - чем ничего не делать, так лучше делать ошибки. На них, по крайней мере, можно чему-то научиться.
ВИРШИНИНА. Ну да, кому не на чем больше учиться, тот учится на ошибках.

Входит слуга.

СЛУГА. Ваша милость, к вам еще один гость - господин Мемуарист.
ПОЭТ. Ну, сегодня просто полный аншлаг!

Входит Мемуарист.

МЕМУАРИСТ. Самый доброжелательный вечер, господа, сударыня! Простите за поздний визит - везде спешу, везде успеваю! Только что, сударыня, был на половине вашего батюшки. Там какая-то паника!
ВИРШИНИНА. Паника? В честь чего?
МЕМУАРИСТ. Да астрологи где-то напортачили, что-то у них не сходится. Звезды молчат! Астрологи пугаются и смотрят в небо, видя в том молчании знак несогласия.
ВИРШИНИНА. Ну, Бог с ними. Позвольте вам, господа, представить самого молодого нашего завсегдатая - господина Мемуариста.
МЕМУАРИСТ. Весьма доволен... А вы, если я не путаюсь, Человек-Слово? Очень благоприятно!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вот Человек-Слово, а я - наоборот, Человек-Дело.
МЕМУАРИСТ. О, еще благоприятнее! Премного, премного наслышан о вас обоих, господа, и рад случаю познакомится самолично, чтобы завтра же отразить ваши лица в своих правдивых мемуарах!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Благодарим - не надо. Наши лица в отражении не нуждаются.
МЕМУАРИСТ. О, нет, в отражении нуждаются любые лица! Спросите об этом у нашей глубокоуважаемой...
ВИРШИНИНА. Погодите, господин Мемуарист. Человек-Слово, не пора ли вывести из тени вашего молчаливого друга? Почему он так снисходительно скромен, в то время как даже господин Мемуарист рад случаю с ним познакомиться? Представьте же нам этого сфинкса еще раз!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ваша милость, мой друг, как вы могли заметить, умеет говорить сам.
ВИРШИНИНА. Замечательно. Еще он умеет отменно краснеть - вам бы всем у него поучиться. Говорите же, Человек-Дело, я вас прошу!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (окончательно смутившись). Что же вам сказать, сударыня?
ВИРШИНИНА. Расскажите, например, что вы умеете?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да, пожалуй, всё, сударыня. Вести дела, обделывать делишки, заключать сделки, отделываться мелкими неприятностями. К сожалению, неприятности - неотъемлемая часть каждого дела. Дело в том, что подельников больно много, все суют нос в чужие дела и хотят приобщиться к делу. Что ж делать - приходится делиться, иногда даже с бездельниками. Таков наш удел - как ни крути, а каждому раскрутится по делам его. Деловые отношения - деловые люди. Такие вот дела, сударыня.
ДРАМАТУРГ. Да у вас чудесный слог, уважаемый! Вы не пробовали публиковаться? Нет? Понимаю. Вам всего-то надо - чуть притушить стиль: слово "дело" у вас на каждом шагу.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ну и что с того?
ПОЭТ. Понимаете, родная речь, художественная форма...
БЕЛЛЕТРИСТ. Нельзя повторять одно слово столько раз кряду.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Почему нельзя? Кто это сказал? Вы, например, хоть слова одного кряду не повторяете, а на деле зато все время об одном и том же говорите! Вы зато мысль одну и ту же без конца по кругу повторяете!
ВИРШИНИНА. Великолепно! Вы нравитесь мне, Человек-Дело. Хотя, вы слишком польстили моим друзьям - насчёт мысли. Дай Бог им заиметь хоть одну мысль. Но вы на них не обижайтесь, у нас не принято обижаться. В нашем обществе такое правило: не обижаться ни на какую гадость, если она высказана в изящной форме.
ФИЛОСОФ. Гадость в изящной форме сойдет и за остроумие.

Искусствоиспытатели смеются.

БЕЛЛЕТРИСТ. А мерзость в изящной форме - за журналистику.

Смех. Мемуарист вскакивает и - оседает.

МЕМУАРИСТ. Я попросил бы!.. Да, да, не обижаюсь, - изящно.
ВИРШИНИНА. Всё, достаточно острот, господа. Перекур. Выйдите на балкон, проветритесь и помолчите - я буду читать рукопись господина Драматурга.

Виршинина садится читать. Человек-Дело отводит Человека-Слово в сторону.

ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Как противно они гогочут, коллега! Почему в их смехе столько злости? Ручаюсь вам, маклеры на бирже шутят добрее, чем эти аристократы духа!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не обращайте внимания, коллега. Их смех и их злоба - всё это искусственное. Здесь все искусственное, никто из них ни смеяться, ни злиться по-настоящему не умеет. На что может вдохновлять снежная королева? Только на холод. ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вы имеете в виду Виршинину?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну а кого же! Все они здесь пляшут под ее дудку.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Не надо, коллега, не говорите о ней так. Мне неприятно.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Этого еще не хватало! Вы смотрите не влюбитесь, коллега!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да нет, что вы. Я дело знаю.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот, вот. Не дай вам Бог, коллега, обратить на В.В. должное внимание. Если у вас такое стопроцентное зрение, лучше закройте глаза. Эта болезнь - детская, а не мужская. Я понимаю - искусствоиспытатели: они падки на такого рода девиц, влюблены до умопомрачения. Но мы, люди деловые, - другое дело, нам негоже уподобляться этому бессмысленному народцу.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А что В.В. - она отвечает кому-нибудь... ну, взаимностью?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Взаимностью чего? На что ей отвечать? На этот лепет, который они ей посвящают? Она, конечно, ценит его - по-своему: переписывает собственноручно все эти клятвы вечной любви в альбомы своим полиграфическим почерком, а рукописи сжигает. И задеть её душу за живое практически невозможно: ко всем прочим недостаткам у нее еще и отменный вкус - одними красивыми словами её не проймешь. Иногда, правда, она позволяет самому приблизившемуся к цели поцеловать кончики пальцев, но...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ну? Чего вы замолчали?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Но ее улыбка ее при этом так холодна и равнодушна, что у счастливчика губы покрываются инеем.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Но ведь они любят ее, эти искусствоиспытатели! Пусть недолго, но... Значит, она того заслуживает.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Просто она рядом, под рукой. Человеку всегда сподручнее любить ближнего, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вот как… Не знал… Значит, все это - обман, театр?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Именно - театр одной зрительницы. Еще точнее - игра в театр. Заметили шпаргалки, в которые эти деятели постоянно заглядывают? Текст каждого такого вечера обычно придумывается заранее, а эти люди лишь подают готовые реплики. В мое время мы о таком и не помышляли, мы хотя бы импровизировали. А нынешние - всё наизусть, всё по нотам.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. То есть, как это? Это всё как бы не на самом деле? Все, как в спектакле, что ли?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Именно как в спектакле! Хотите убедиться? Сбейте их с толку! Вы тут лицо самое непредусмотренное, задайте им какой-нибудь неожиданный вопрос, спровоцируйте! Они сразу же собьются и растеряются. Ну, не стесняйтесь, скажите какую-нибудь ерунду - погромче да поубедительнее. Первое, что залезет в голову!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (обращаясь ко всем). Господа! Э-э-э... А почём нынче в вашем городе машинное масло? Сколько стоит децилитр? А?

Пауза, всеобщее замешательство, покашливания.

ВИРШИНИНА (хлопает в ладоши). Браво, браво!
ДРАМАТУРГ. Вам понравилось?
ВИРШИНИНА. Это я не вам, господин Драматург. Мои аплодисменты адресованы Человеку-Дело.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Мне?
ВИРШИНИНА. Вам. Хотите поцеловать мне руку?
ПОЭТ. Ничего себе! Без очереди? А я?!
БЕЛЛИТРИСТ. Не лезьте, я раньше вашего занимал!
ВИРШИНИНА. Тише, господа, не на базаре. Ну так что? (Протягивает руку для поцелуя.)
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (приватно). Будьте осторожны, коллега! Лучше не делайте этого.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Но разве от такого отказываются?! Как же можно этого не сделать!?
ВИРШИНИНА. Целуйте. Вы заслужили.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Пропал!
ВИРШИНИНА. Целуйте, целуйте! Крепче! Кто же так целует, вы сейчас умрете от скромности! Ну, я не чувствую вашей силы! Еще крепче, сильнее!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (целуя). Очень... холодная у вас... рука...
ВИРШИНИНА. Вот как? Боитесь застудиться? Я ожидала от вас большего, Человек-Дело. Что вы так дрожите? Будьте спокойны, я больше не потревожу вас.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Возьмите себя в руки, коллега. Все позади. Вытрите пот со лба.

Человек-Дело лезет в карман, но по рассеянности вынимает вместе с платком часы и роняет их.

БЕЛЛЕТРИСТ. Как неаккуратно!
ПОЭТ. Разбились?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да... То есть, нет... Стекло. Ходить - ходят, а вот стекло - вдребезги.
ФИЛОСОФ. К чему бы это? К счастью - к несчастью?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Это к посещению стекольщика. Видимо, вам всё же придется воспользоваться его услугами, коллега.
МЕМУАРИСТ. Как, господа! Вы уже знакомы с этим престранным стекольщиком? Ах, ну да, вы же квартируетесь рядом, и как я мог упустить такой момент! Вот ведь преизумительный тип, вы не находите?
БЕЛЛЕТРИСТ. Говорите тише, этот самый стекольщик как раз сейчас в доме, на губернаторской половине, работает. Слышите звон?
МЕМУАРИСТ. Так я знаю, я его застал, и уже договорился о небольшом интервью!
ВИРШИНИНА. Что за вздор? С каких это пор вы берете интервью у чернорабочих?
ФИЛОСОФ. О, ваша милость, этот стекольщик - не простой чернорабочий. Разве вы еще о нем не наслышаны?
ВИРШИНИНА. О стекольщике? А кто он собственно такой, чтобы мне о нем слушать?
МЕМУАРИСТ. Вы недооцениваете резонанс, вызываемый этим субъектом, сударыня! Это весьма загадочный тип! Его зовут Леонид Леонидус - не правда ли, забавно? Если вы соизволите, я расскажу вам вкратце...
БЕЛЛЕТРИСТ. Позвольте, братец, но я прежде вас хотел рассказать! А вы влезаете, как червяк в яблоко…
МЕМУАРИСТ. Да что вы можете рассказать - вы же выдумщик! Наплетёте всяких небылиц, и глазом не поведете.
БЕЛЛЕТРИСТ. А вы, значит, правдописатель?
МЕМУАРИСТ. А ну вас. Я уже все про него выяснил. Я даже самолично забрался к нему в номер во время сна...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Чьего сна?
МЕМУАРИСТ. Его, его сна, разумеется... Так вот, я залез к нему в номер и втихоря заглянул к нему в ранец. Знаете, что там было? Не поверите - целая гора маленьких кругленьких стеклышек! Знаете, что это было? Вы представить себе не сможете - контактные линзы! Миллион контактных линз! И еще замечу вам, господа, что этот стекольщик…
ПОЭТ. Да что вы все врете! Знаю я, что лежит в ранце у этого проходимца!
ВИРШИНИНА (Встает, идет к выходу.) Вы продолжайте, продолжайте, друзья мои! Надеюсь, господин Поэт не последний, кто знает больше всех. Продолжайте без меня, приятного времяпрепровождения!

Виршинина уходит. Пауза, замешательство.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот! Единственный человек, который в силах прервать этот спектакль. На любом месте, на полуслове!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Красиво, ничего не скажешь! Они прямо замерли!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да, положение затруднительное. Единственный зритель ушел, а единственное божество велело продолжать. Бедные искусствоиспытатели! По-моему, коллега, нам пора уйти; дальше будет либо совсем неинтересно, либо чревато неприятностями.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Сейчас, сейчас, коллега, еще только минуточку!

Искусствоиспытатели опускают свои шпаргалки.

МЕМУАРИСТ. Почему она ушла?
ПОЭТ. Какого рожна нам теперь делать? Стихи, что ли, друг другу читать?
БЕЛЛЕТРИСТ. Не надо было ее пугать! Ранец, контактные стекла!
ФИЛОСОФ. Её напугаешь, как же! Просто она не переносит, когда при ней говорят о других.
ПОЭТ (понимающе). Да, это неприятно!
МЕМУАРИСТ. Так чего же вы тут распинались про стекольщиков?!
БЕЛЛЕТРИСТ. А кто первый начал?
МЕМУАРИСТ. Кто? Сами вы такой! А кто сценарий писал?
ФИЛОСОФ. А идею, идею кто подкинул?!
ПОЭТ. Кто! А не надо было подхватывать!

Человек-Слово подталкивает Человека-Дело к выходу.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Уходим, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да, пожалуй, пора. Эх, часов жалко!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Надо говорить: часы жалко.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Жалко времени. Зря мы все-таки напились!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А мы больше не будем.

Уходят.


Картина 4. У ЗЕРКАЛА.


Комната Виршининой. Посредине - большое зеркало. Виршинина стоит напротив него - сначала молча, как бы отдыхая, а затем начинает беседовать сама с собой, одушевляя свое отражение.

- Ну, добрый вечер, ваше одиночество!
- Здравствуйте, ваше одиночество.
- Почему ты задержалась, почему опоздала? Я так соскучилась!
- Ты же сама прекрасно знаешь - эти гении, я не могу оставить их без внимания! Они так одиноки. Они так меня любят...
- Любят? Они? Ты действительно так думаешь? О, ваше одиночество, как вы наивны! Они опять пытались тебя развлечь?
- Пытались.
- У них ничего не вышло?
- Как всегда.
- Но почему?
- Вы знаете: меня всегда занимало и занимает только то, что касается вас, ваше одиночество, а они никак не могут удержаться в рамках этой темы. Все они - рано или поздно - сворачивают любой разговор на себя. Меня это так бесит, я еле сдерживаюсь! А сегодня они вообще дошли до того, что наперебой стали рассказывать про какого-то совершенно постороннего человека - кровельщика, что ли?
- Стекольщика, радость моя, стекольщика. Как знать, а что, если история, которую ты сегодня считаешь посторонней, завтра заденет тебя самым непосредственным образом? Может, даже раньше, чем завтра... Разве с тобой никогда такого не случалось?
- Случалось, даже не раз, но... Но эта история здесь совсем ни при чем.
- Любая история, которую ты слышишь - хоть краешком уха, - не случайна. Все, что попадается тебе под руку, оставляет на ней отпечаток, все, что попадается тебе под ноги, корректирует твой путь. Запоминай, радость моя.
- Не будь занудой, моя радость. Я так долго ждала нашей встречи не для того, чтобы выслушивать поучения.
- Это не поучения, ваше одиночество, это всего лишь ваши собственные соображения, высказанные вслух.
- Вот это-то и обидно! Стоило всю жизнь бежать от учителей и советчиков, чтобы потом выслушивать вдруг поучения от себя самой!
- Не хочешь - не слушай.
- Ну, не слушать себя - это тоже идиотизм.
- Тогда я не знаю, чего ты хочешь! Тебе ничем не угодишь! Вечная привередливость!
- Ну ладно, извини, радость моя, - ты видишь, я сегодня опять слегка не в духе... Эти мои искусствоиспытатели... Как они мне наскучили, если б ты знала! Чего они хотят? Зачем сбегаются сюда?
- Ты сама сказала: они одиноки.
- Одиноки!? Да что знают они об одиночестве? Их же так много - и все поют об одиночестве!
- У каждого свое одиночество. Ты своим слишком дорожишь, а другому оно в тягость, он не знает, куда бы его сбыть... Сколько людей - столько одиночеств.
- А я не понимаю, почему люди страдают от одиночества! Какое может быть одиночество, когда в мире так много зеркал!? Захотел себе идеального собеседника - вот он, пожалуйста! Захотел полную противоположность, антипода - можно и так, смотря как на это посмотреть. Зеркало - это ведь великое изобретение, величайшее! Не изобретение - чудо! Чудо!.. А эти мои… друзья…
- Они не друзья тебе, как ты этого не понимаешь! У тебя нет и не может быть друзей, кроме меня, твоего отражения.
- Да, никто другой мне не нужен. Знаешь, я иногда думаю: пропади вдруг кто-нибудь, например, из тех же друзей искусствоиспытателей, - я и не замечу этого. А вот, если бы исчезли вы, ваше одиночество, я не знаю, что бы со мной стало! Я бы не пережила...
- Пережила бы, не преувеличивай.
- Не преувеличиваю, это правда.

В дверях появляется ЛЕОНИД ЛЕОНИДУС, и Виршинина замечает его отражение в зеркале.

ЛЕОНИДУС. Легче потерять лицо, чем отражение.
ВИРШИНИНА. Кто здесь?
ЛЕОНИДУС. Я, ваша милость.
ВИРШИНИНА. Вы - стекольщик?
ЛЕОНИДУС. Да, я стекольщик. А как вы догадались?
ВИРШИНИНА. По ранцу. Ваш ранец стал притчей во языцех.
ЛЕОНИДУС. Вот как. Быстро. Тогда разрешите представиться - меня зовут...
ВИРШИНИНА. Разрешаю не представляться. Ваше имя я тоже знаю.
ЛЕОНИДУС. Даже так?
ВИРШИНИНА. Леонид Леонидус, верно? Только не подумайте ничего лишнего, просто мне самым назойливым образом прожужжали о вас все уши с полчаса тому назад.
ЛЕОНИДУС. Ясно. Новый человек в старом городе. И что же обо мне опять рассказывали? Уверен - что-нибудь плохое.
ВИРШИНИНА. Кто как. Этого я, честно говоря, не помню. Было кое-что и хорошее, но плохого, кажется, больше. Или оно лучше запоминается?
ЛЕОНИДУС. Да, в дурное охотнее верится, у дурного легкая рука.
ВИРШИНИНА. Вы так считаете? С вами интересно разговаривать. Ну что же, будем знакомы, господин стекольщик: Виршинина В.

Виршинина протягивает руку для поцелуя, но Леонидус лишь пожимает ее своей рукой в перчатке.

Да вы и вправду... стекольщик!
ЛЕОНИДУС. Что у вас с рукой?
ВИРШИНИНА. Это? Это поцелуй одного джентльмена.
ЛЕОНИДУС. Поцелуй? Я думал, это укус.
ВИРШИНИНА. Что ж делать - таковы джентльмены! Они либо лижут, либо прокусывают. Вот и этот - сперва лизнул, а потом... Я не встречала еще мужчину, который смог бы именно поцеловать!
ЛЕОНИДУС. Это труднее всего. Всего большего и всего меньшего.
ВИРШИНИНА. А вы - способны на поцелуй? Отвечайте!
ЛЕОНИДУС. Я не знаю. Мне надо подумать.
ВИРШИНИНА. Значит, вы не торопитесь?
ЛЕОНИДУС. Скорее, нет. А я вас не задерживаю?
ВИРШИНИНА. Все-таки вы невоспитанны - вы отвечаете вопросом на вопрос!
ЛЕОНИДУС. Это не так, я всегда сначала давал вам ответ, а уж после - спрашивал.
ВИРШИНИНА. Разве? Возможно-возможно... Так вы уже сделали свою работу?
ЛЕОНИДУС. Да, ваша милость, я заменил все выбитые стекла в доме. Вас теперь не должны беспокоить сквозняки.
ВИРШИНИНА. Спасибо.
ЛЕОНИДУС. Я уже собирался уходить, но там, на лестнице, я совершенно случайно услышал ваш голос. Потом так же случайно вас заметил... Мне уйти?
ВИРШИНИНА. Глупый вопрос! Погодите, не уходите... О чем бы нам еще поговорить? Вы давно в стекольщиках?
ЛЕОНИДУС. Давно.
ВИРШИНИНА. Странно. Я никогда бы не подумала, что вот так выглядят стекольщики. Впрочем, я никогда их не видела, даже не думала о них.
ЛЕОНИДУС. Вы, наверное, полагали, что они прозрачные?
ВИРШИНИНА. Может быть. Знаете, у вас очень необычный взгляд. И голос - будто по стеклу железом.
ЛЕОНИДУС. Вы боитесь меня?
ВИРШИНИНА. Я? Нисколько. С чего вы взяли?
ЛЕОНИДУС. Не бойтесь. У меня действительно странный взгляд, но я больше не буду на вас смотреть. Чтобы не сглазить.
ВИРШИНИНА. Говорю же вам: я не боюсь! Вы какой-то... дерзкий! Так вы готовы ответить на мой вопрос? Способны вы на поцелуй, господин стекольщик?

Леонид Леонидус подходит к Виршининой, крепко ее обнимает и целует.

ВИРШИНИНА (ошеломленно). Вы пьяны?
ЛЕОНИДУС. Трезв, как стеклышко.
ВИРШИНИНА. Отпустите меня... Дыхните, пожалуйста.
ЛЕОНИДУС. Зачем?
ВИРШИНИНА. Говорят, всё, на что вы дышите, превращается в стекло.
ЛЕОНИДУС. Вам так хочется превратиться в стекло?
ВИРШИНИНА. Мне хочется доказать вам, что я вас не боюсь! Дыхните!

Леонидус приближается к Виршининой и дышит ей в лицо. Виршинина закрывает лицо ладонями, в смятении отворачивается.

ЛЕОНИДУС. Вы довольны?
ВИРШИНИНА. Вам пора. Ступайте, господин стекольщик. Стойте, подождите. Закройте дверь. (Леонидус повинуется.) Вот так. А теперь вот что - раскройте мне ваш секрет.
ЛЕОНИДУС. У меня много секретов. Какой именно вы хотите узнать?
ВИРШИНИНА. Что у вас в ранце?
ЛЕОНИДУС. Кукушка.
ВИРШИНИНА. Какая кукушка?
ЛЕОНИДУС. Обычная кукушка, из часов, не живая, механическая.
ВИРШИНИНА. Вы не хотите отвечать?
ЛЕОНИДУС. Я уже ответил.
ВИРШИНИНА. Это не ответ, это отговорка. Вы не просто дурно воспитаны, вы самый настоящий наглец! Почему вы все время отворачиваетесь? Мало того, что вы стоите к даме спиной, вы еще и позволяете себе не отвечать! Вы понимаете, с кем имеете дело? Достаточно одного моего слова, что6ы вас тотчас...
ЛЕОНИДУС. Достаточно одного моего взгляда, чтобы навсегда сделать вас счастливой, ваша милость. Или несчастной - как вы сами выберете. (Закрывает глаза.)
ВИРШИНИНА. Что вы такое говорите? О чем вы? С какой стати? Зачем вы закрыли глаза? Откройте немедленно!
ЛЕОНИДУС. Незачем. Я вижу все и с закрытыми глазами.
ВИРШИНИНА. Что вы видите?
ЛЕОНИДУС. Сейчас я вижу, что вам стало не по себе. Так? Вы будто бы ищете, куда спрятаться. А вот сейчас вы поглядели в зеркало, на свое отражение, вы как бы ищите у него поддержку.
ВИРШИНИНА. Вам показалось. Вы всё врете. Пойдите же прочь!
ЛЕОНИДУС. Как вам будет угодно. (Делает шаг.)
ВИРШИНИНА. Стойте! Остановитесь! Я ничего не понимаю.
ЛЕОНИДУС. У вас, сударыня, нет сердца, а одним умом многое не поймешь. Вот вы и мечетесь.
ВИРШИНИНА. Нет сердца? Что за вздор!
ЛЕОНИДУС. Я вижу вас насквозь, ваша милость, - я стекольщик! Я знаю доподлинно, что у вас нет сердца. Вы жестоки. Вы никого не любите, кроме себя, вы и не испытываете такой потребности - любить. Вы хладнокровны и рассудительны, как все эгоисты. Такова ваша броня, но она прочна лишь до поры - до времени. Любая броня способна выдержать только внешние нападки, а самый коварный враг всегда нападает изнутри. Я знаю это доподлинно, потому что у меня у самого нет сердца.
ВИРШИНИНА. Все это ложь!
ЛЕОНИДУС. Все это правда, только вы закрыли на нее глаза. И вы все время от нее отворачиваетесь.
ВИРШИНИНА. Как вы смеете передразнивать меня!
ЛЕОНИДУС. Что вас передразнивать! Посмотрите еще раз в зеркало - вы так уродливы!
ВИРШИНИНА. Что!? Как вы осмеливаетесь так неслыханно врать!?
ЛЕОНИДУС. Я не вру.
ВИРШИНИНА. Врёте!
ЛЕОНИДУС. Нет. Вот видите, у вас даже не хватает сил, чтобы как следует рассердиться, чтобы схватить меня за шиворот и вытолкнуть за дверь. Значит, вы чувствуете, что прав-то все-таки я.
ВИРШИНИНА. Чушь! Мне просто не пристало марать руки! Мне просто любопытно - не каждый день увидишь сумасшедшего.
ЛЕОНИДУС. А разве своего отца вы видите не ежедневно?
ВИРШИНИНА. Замолчите! Не смейте говорить об отце!
ЛЕОНИДУС (смягчается). Простите. Я, видите ли, привык заглядывать в самый корень, а не скользить по поверхности.
ВИРШИНИНА. Как самодовольно, как самонадеянно! Да откройте же глаза, хватит ломаться! Когда вы молчите, у вас нормальный человеческий взгляд. Только очень печальный почему-то. Вы что?

Стекольщик открыл глаза - его вдруг начинает пошатывать, он теряет равновесие и шарит вокруг руками, как слепой.

ЛЕОНИДУС. Дайте мне руку!
ВИРШИНИНА. Вот еще. Зачем вам? Не дам!
ЛЕОНИДУС. Дайте, или я упаду!
ВИРШИНИНА. Еще чего надумали! Вам что, плохо?
ЛЕОНИДУС. Очень плохо, очень, сударыня. Давайте руку! Видите, у меня кружится голова!
ВИРШИНИНА. Сумасшедший, ей богу! Я никогда не подам вам руки! Стекольщик!
ЛЕОНИДУС. У меня все плывет перед глазами. Где вы? Где мой ранец?
ВИРШИНИНА. Да что с вами? Я здесь, и ранец здесь! Вы что, ослепли!
ЛЕОНИДУС. Мои глаза! Где они?
ВИРШИНИНА. Бросьте! Прекратите паясничать! Я сейчас позову прислугу, и вас выведут!
ЛЕОНИДУС. Не надо. Как, однако, все глупо получается.
ВИРШИНИНА. Что вы делаете?! Встаньте сейчас же с колен!
ЛЕОНИДУС. Не могу, у меня голова кружится. Зажгите свет! Подайте мне руку! Неужели вы не видите, что мне действительно плохо?!
ВИРШИНИНА. Вы притворяетесь! Здесь светло. Вы что-то задумали. Нет, я лучше позову кого-нибудь.
ЛЕОНИДУС. Не надо! Черт возьми, я прошу у вас только руку! Только руку!
ВИРШИНИНА. Черт с вами, вот вам рука! Только не рассчитывайте на большее. (Протягивает руку.) Я знаю: дашь вам руку, а вы попросите и...
ЛЕОНИДУС (хватается за руку). Сердца я не попрошу, не беспокойтесь; я же в курсе, что у вас его нет. Поэтому вашей руки мне вполне достаточно, чтобы...
ВИРШИНИНА. Чтобы что?
ЛЕОНИДУС. Чтобы обрести равновесие.
ВИРШИНИНА. Ну, обрели?
ЛЕОНИДУС. И чтобы завладеть вами.
ВИРШИНИНА. Что?! Это уже перешло все границы! Отдайте руку! Отдайте руку, я сказала!
ЛЕОНИДУС. Вы испугались? Я пошутил. Глупо, глупо...
ВИРШИНИНА. Все, хватит, ступайте прочь, немедленно! Сейчас же! Ступайте и не возвращайтесь никогда! Ну, вставайте!
ЛЕОНИДУС. Как глупо. Вы же меня не поняли, вы же меня неправильно поняли! У меня что-то с глазами... с головой...
ВИРШИНИНА. По-моему, вы ее потеряли.
ЛЕОНИДУС. Ошибаетесь, ваша милость, я никогда не теряю головы. Но перед вами я готов ее склонить. (Отпускает руку.)
ВИРШИНИНА. Перед моим-то уродством?.. Ну, хватит! Головы, руки, глаза, сердца! Достаточно анатомии, господин стекольщик! Вставайте и уходите! Ноги вам не отказали?
ЛЕОНИДУС. Минуту, еще одну минуту! Я всё вам объясню!
ВИРШИНИНА. Хватит ли минуты, чтобы объяснить все!
ЛЕОНИДУС. Я не хотел вас ни пугать, ни оскорблять, я, наоборот, хотел вас спасти. Я хочу вас спасти. Я могу это сделать, я спасу вас. Вы должны поверить мне на слово! Поймите же!
ВИРШИНИНА. Что понять, не понимаю?
ЛЕОНИДУС. Поймите: вы должны стать моей. Мы должны быть вместе. Станьте моей! Мы еще можем спасти друг друга! Жить без сердца - это ведь так невыносимо!
ВИРШИНИНА. Вы бредите, что ли?
ЛЕОНИДУС. Вы спрашивали, что у меня в ранце, - вот, смотрите!

Снимает со спины ранец, горстями достает оттуда бриллианты и раскидывает их по полу у ног Виршининой.

Это - богатство! Несметное богатство! У моего ранца нет дна, его закрома неисчерпаемы. И все это - ваше! Только будьте моей!
ВИРШИНИНА. Кем? Женой?
ЛЕОНИДУС. Хоть женой, хоть подругой, хоть любовницей - не имеет значения! Кем угодно! Сестрой, матерью! Рабыней или повелительницей - мне все равно! Только будьте рядом, всегда!
ВИРШИНИНА. Какой высокий слог, какой пафос! Спасибо за предложение, господин сумасшедший стекольщик, но я не нуждаюсь в спасении, мне не требуется никакая помощь.
ЛЕОНИДУС. Вы на самом деле превратились в стекло. Как объяснить вам?!
ВИРШИНИНА. И объяснения мне тоже не нужны. Я уже всё поняла.
ЛЕОНИДУС. Нет, стойте! Я спрашиваю вас еще раз: не согласитесь ли вы стать моей? Хотите вы спастись от своей бессердечности?
ВИРШИНИНА. Нет! Вы надоели мне, у меня мигрень начинается.
ЛЕОНИДУС. Какая такая, к чертям собачьим, мигрень!
ВИРШИНИНА. Не орите! Вы больны, господин стекольщик, вы просто больны. Только поэтому я проявляю к вам такую терпеливую снисходительность. Будьте же так добры, соберите с пола эти побрякушки и отправляйтесь к себе домой; вам необходимо полежать. Выспитесь - и все пройдёт. Сны - лучшее лекарство. Ну вот, у вас опять стекленеют глаза. Нельзя так много работать, господин стекольщик! Ступайте, я прошу вас. Обо мне не беспокойтесь, я в силах позаботиться о себе сама, я не кисейная барышня.
ЛЕОНИДУС. Так вы не ответили: да или нет? Еще есть возможность...
ВИРШИНИНА. Я ответила "нет", и довольно твердо. Как же вы этого не заметили? Ну ничего, вот отдохнете - будете внимательнее. До свидания. А лучше - прощайте!
ЛЕОНИДУС. Значит, "нет" - это ваше последнее слово?
ВИРШИНИНА. "Нет" - это мое первое слово. Но для вас, я надеюсь, оно станет последним. Нет.
ЛЕОНИДУС. Ну хорошо... Так вы у меня пожалеете! Вы у меня... вы у меня поплачете еще!
ВИРШИНИНА. Подите вон!
ЛЕОНИДУС. Я уйду, теперь я уйду. Пусть все будет не так, как хотелось, пусть! Видимо, не очень хотелось. Или - не всем... Пусть. Вы не приняли самое дорогое, что есть у меня, так я отберу самое дорогое, что есть у вас! Прощайте. А лучше - до свидания.

Леонид Леонидус уходит, забрав ранец. Виршинина подходит к зеркалу, смотрит на отражение, прикладывает ладонь к сердцу.

ВИРШИНИНА. Сердце. Есть... Есть. А у вас, ваше одиночество? (Прикладывает ладонь к зеркалу.) Нет?

Отворяется дверь, за ней беспомощной кучкой стоят искусствоиспытатели.

БЕЛЛЕТРИСТ. Извините за поздний визит, ваша милость, но там опять сквозняк!.. С вами все в порядке?
ВИРШИНИНА. Вы еще здесь?
ПОЭТ. Мы... Там с зеркалами какая-то ерунда полная! Какая-то путаница! По всему дому.
МЕМУАРИСТ. Не поверите, ваша милость: они все - зеркала, стало быть, - как бы погасли, потухли, будто выключились! Как телевизоры: щёлк - и все, аут!
ФИЛОСОФ. Не отражают, ваша премилость! Не зеркала теперь - просто матовые стекла.
ДРАМАТУРГ. На самом-самом деле!
ВИРШИНИНА. Оставьте меня, я занята! Мое зеркало прекрасно отражает. С другими - разбирайтесь сами. Доброй ночи, закройте дверь.

Дверь закрывают. Виршинина замечает вдруг в зеркале вместо своего отражения фигуру Леонида Леонидуса. Она оглядывается, но в комнате стекольщика не находит.

ЛЕОНИДУС (отраженный). Напрасно вертитесь, сударыня, - я только здесь, в зеркале. Я ненадолго, я вернулся, чтобы... выключить свет. Энергию, знаете ли, экономить надо, а то ведь на всю жизнь не хватит. Спокойной ночи, ваше одиночество!

Отраженный Леонидус нажимает на отраженный выключатель - и зеркало гаснет, отражение исчезает, съежившись от периферии к центру... Виршинина стоит некоторое время ошарашенно-неподвижно, потом оглядывается на реальный выключатель возле двери, хочет к нему подойти, но поскальзывается на рассыпанных бриллиантах и, вскрикнув, падает. Отворяется дверь (в проеме заметны лица искусствоиспытателей), вбегает слуга.

СЛУГА. Что с вами, ваша милость? У вас кровь! Вы поранились? А осколков-то сколько! Откуда? Опять сквозняк, что ли?
ВИРШИНИНА. Это бриллианты, Иваныч. Я, кажется, разбогатела.
СЛУГА (рассматривает стекляшки). Простите, ваша милость, но вы ошибаетесь. Это - битое стекло. Смотрите, вы даже порезались. И тут!.. О-хо-хо! Давайте, я помогу вам подняться. Обопритесь о мою руку!
ВИРШИНИНА. Нет, уйдите! Я сама. Уйдите все, слышите! Оставьте меня - сколько можно!
СЛУГА. Простите, ваша милость.

Слуга неохотно уходит, затворив дверь.

ВИРШИНИНА. Я сама. Я сама...

Картина 5. В ДЕТСКОЙ У ВИРШИНИНОЙ.


Губернаторский дом. Комната, некогда служившая для Виршининой детской. Сейчас она полузаброшена: в углу валяются старые игрушки, на стене - пара потухших зеркал, столик, на котором стоит старая керосиновая лампа (из первой картины).
Слуга вводит в детскую Человека-Слово.

СЛУГА. Госпожа Виршинина велела проводить вас сюда. Она сейчас придет.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Никогда не бывал в этой комнате. Это что, Иваныч, - детская?
СЛУГА. Бывшая детская, потом отроческая. А после того она долгое время пустовала, всю юность здесь даже не делали уборку. А тут - ну, с тех самых пор, как в городе зеркала погасли - госпожа вдруг про эту комнатушку вспомнила и сидит в ней уже вторую неделю почти безвылазно, всё одна да одна!.. Ну, я пошел.

Слуга уходит. Человек-Слово в ожидании Виршининой подходит к зеркалу и пытается посмотреться в него. Входит Виршинина.

ВИРШИНИНА. Напрасно стараетесь.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Добрый день, сударыня. Простите, привычка.
ВИРШИНИНА. Не оправдывайтесь, смотреться в зеркало - это не привычка, это нормальная человеческая потребность. Вы получили моё приглашение?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Иначе бы меня здесь не было, сударыня. Я имею в виду - я бы не решился прийти без приглашения. Честно говоря, и вашу записку я принял за розыгрыш. Я был уверен, что встречу здесь еще некоторое количество… приглашенных.
ВИРШИНИНА. Это не розыгрыш: приглашение было отправлено только вам, лично. Мне действительно необходимо поговорить с вами тет-а-тет.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я польщен.
ВИРШИНИНА. Бросьте. Хотите чаю? Кофе?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нет.
ВИРШИНИНА. Тогда курите. Вот сигареты, вот пепельница. Вот спички.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (берет со стола коробок). Спичка тут только одна... Стало быть, вы забыли, что я не курю?
ВИРШИНИНА. Нет, не забыла. Просто я проверяю, насколько за это время вы изменили себе. Насколько вы изменились.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я изменился, но себе не изменял. А вы курите, мне нравится, когда женщины курят. Некоторым это очень идет.
ВИРШИНИНА. Я бросила. Кстати, почему вы не говорите, как я выгляжу?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы отлично выглядите, сударыня.
ВИРШИНИНА. Ну вот. Зачем соврали? Я же вижу, что соврали.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Комплимент - не вранье. И потом, вы же сами напросились, хотя прекрасно знаете, что я не мастер. Или это опять проверка?
ВИРШИНИНА. Вероятно, вы - из тех людей, что тренируются во вранье перед зеркалом. Нет тренажера - и вы потеряли форму, врете неубедительно, гримасничаете. Смотрите, не попадите где-нибудь впросак.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Лучше тренироваться перед зеркалом, чем на живых людях. А с каких это пор, сударыня, вы стали так чувствительны ко лжи?
ВИРШИНИНА. Она всегда была мне противна. Только раньше ложь, с которой мне приходилось иметь дело, называлась лестью. И давайте закончим перебранку, поговорим по-дружески.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Давайте попробуем.
ВИРШИНИНА. Я уже неделю никуда не выходила, ни с кем не общалась. Расскажите мне, что происходит в городе?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. По большому счету, ничего не происходит, сударыня. Ну, то, что погасли зеркала - это уже не новость, к этому все уже привыкли. Уже даже никого не удивляет, что все блестящие предметы блестят вполсилы и тоже ничего не отражают. Если уж вода - и та не отражает, и даже фотопленка ничего не фиксирует, засвечивается, то чему уж удивляться! Горожане, правда, несколько сожалеют, что лишились какой бы то ни было возможности видеть себя со стороны, ведь на память о собственных персонах им остались только фотографии, но ведь они с каждым днем стареют.
ВИРШИНИНА. Кто - горожане или фотографии?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Фотографии… А может, и горожане, - это смотря с какого боку подойти. И еще все очень сокрушаются, что вымерли художники-реалисты, - вот где сейчас конъюнктура-то! Но повторяю: всё это было сенсацией дня полтора, не больше. Потом все успокоились и привыкли.
ВИРШИНИНА. Привыкли? Конъюнктура? Замечательно! Но хоть слухи-то ходят? ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. О причинах столь странного явления, хотите вы сказать? Слухи-то ходят, но как-то вяло, не задевая подробностей.
ВИРШИНИНА. И что рассказывают?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не рассказывают - сплетничают. Даже как-то неловко повторять.
ВИРШИНИНА. А вы не стесняйтесь, сплетничайте.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ладно. Говорят в основном про вас и про этого стекольщика Леонидуса. Будто бы он влюбился в вас до безумия, предлагал вам руку и сердце, но вы ему отказали и тогда он в отместку погасил все зеркала в городе, предварительно спрятавшись по ту их сторону, в так называемом зазеркалье.
ВИРШИНИНА. Это правда... (Берет стоящую на столе пепельницу.) Знаете, вот этой пепельнице - сто лет, если не больше. Когда я была совсем маленькой, я с ней играла - надевала на голову вместо шлема. И видите теперь? Не отражает! Я полдня собственноручно терла ее песком, у меня все ладони в мозолях... Понимаете - даже старые, добрые, любимые вещи не отражают! Не отражают!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы плохо спите?
ВИРШИНИНА. Это заметно?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не буду врать - заметно. У вас круги под глазами, вы похудели. И вообще...
ВИРШИНИНА. Да, почти не сплю. Впрочем, какая там разница, как я выгляжу, если я сама все равно не могу этого увидеть!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Мне кажется, сударыня, вы преувеличиваете значение случившегося. Это не такое уж горе - зеркала, которые не отражают. Например, лично меня это, конечно, беспокоит, но в гораздо меньшей степени. Я, как и многие другие, не вижу здесь повода впадать в уныние и не спать по ночам. Сперва - да, было и неудобно и непривычно, а теперь ясно, что ничего страшного. Если бы отключили свет или там горячую воду было бы куда как неудобнее. А зеркала - это, простите, излишество, почти роскошь. Не согласны?
ВИРШИНИНА. Только мужчина может так рассуждать.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. О, вы, оказывается, плохо нас знаете; некоторые мужчины в зеркалах нуждаются еще больше, чем женщины. И потом, мы же бреемся, сударыня.
ВИРШИНИНА. И как же вы теперь бреетесь? Вот лично вы?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Так, на ощупь. Попривык.
ВИРШИНИНА. Оно и видно, что на ощупь. А вот я не хочу привыкать! Почему я должна привыкать? И ради чего я должна отвыкать? Я вообще не понимаю, что происходит! Точнее, почему ничего не происходит? Какой-то негодяй, пройдоха украл, можно сказать, целый город - отражение целого города! А никому до этого дела нет, все помалкивают, никто ничего не предпринимает, все ходят чумазые и бреются на ощупь!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Но подумайте сами, сударыня: что же тут можно предпринять? Вы же образованная женщина, вы же, в конце концов, дочь губернатора, - вы же лучше моего должны знать, что ответственность за кражу отражений никаким законом не предусмотрена. Это противоречит здравому смыслу; потушенные зеркала - это небылица, в природе такого быть не может!
ВИРШИНИНА. Но ведь есть!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. К сожалению, сударыня, с формальной точки зрения законы юриспруденции несколько законнее законов природы - вот в чем тонкость. Если бы этот ваш стекольщик украл бы что-либо из этой стороны жизни, из этого города - вот тогда бы его можно было засудить, привлечь к ответственности, а так... Абсурд ненаказуем, сударыня, галлюцинации неподсудны, даже если они массовые!
ВИРШИНИНА. Да о чем вы говорите! При чём здесь закон! Разве в этом дело? Впрочем, всё это эмоции. Простите. (Успокаивается.) Вот что я, собственно, хотела. Я обратилась к вам как к сказочнику.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. О, не стоит, ей богу, вспоминать эту одиозную главу моей биографии.
ВИРШИНИНА. Нет, давайте вспомним.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А я говорю, не стоит. Это было давно, теперь я не занимаюсь сказками.
ВИРШИНИНА. Вам придется вспомнить. Я так хочу! Мало того, если вы будете упорствовать в обратном, мне придется заставить вас вспомнить!

Виршинина подходит к дверям и запирает их на ключ.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (встает). Однако...
ВИРШИНИНА. Сидите, чего вы вскочили? Сидите смирно, я ничего вам не сделаю.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Что ж... Я вынужден быть весь к вашим услугам, ваша... милость!
ВИРШИНИНА. Вы можете звать меня, как прежде, - В.В.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. К чему эта бесцеремонность? Говорите прямо - что вам от меня надо?
ВИРШИНИНА. Прямо - так прямо. Итак, вы признаете себя сказочником?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Бывшим сказочником.
ВИРШИНИНА. Годится... Ради меня, ради нашей прошлой дружбы…А прошлая и прошедшая - это ведь не одно и то же, согласитесь? Так вот, ради этого нашего чувства можете вы хотя бы на некоторое время вернуться к вашему прежнему ремеслу? Совсем ненадолго, на один сюжет!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Смотря, что от меня потребуется.
ВИРШИНИНА. Всего-ничего, Человек-Слово! Подскажите мне кое-что, проясните ситуацию. Расскажите мне эту сказку - как лично вы её понимаете!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. В детском адаптированном пересказе?
ВИРШИНИНА. Нет, в нормальном, взрослом. Ну, давайте вместе попробуем раскрутить эту фабулу, без вас она застопорилась на самом неподходящем месте! Сообща!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Сообща? Ладно, давайте попробуем. Начинайте, госпожа соавтор.
ВИРШИНИНА. Итак, это такая сказка. В ней у нас есть положительная героиня. Чего вы так ехидно улыбаетесь? По-вашему, я на положительную героиню не тяну?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Как поглядеть. Нет, по большому счету, вы все-таки ближе к положительной.
ВИРШИНИНА. Спасибо и на том. Дальше: есть злодей, антигерой, который оскорбил и обокрал бедную девушку. А вместе с нею и весь город поставил, мягко говоря, в неловкое положение. Целый город оставил без зеркал! Негодяй! Сволочь! Простите.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ничего-ничего, я понимаю вашу пристрастность, ваше сопереживание нуждам жителей города.
ВИРШИНИНА. Откуда вы нахватали столько желчи? Раньше этого в вас не было.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я боюсь, что вы все слишком упрощаете, сударыня. Героиня, антигерой... Я понимаю, к чему вы клоните. По вашей логике дальше должен появиться положительный герой, этакий Ланселот, рыцарь на белом коне. Да? И он должен, точнее, просто обязан - по вашей логике - спасти героиню, вернуть ей утраченное, наказать злодея стекольщика и вернуть городу пропавшее отражение.
ВИРШИНИНА. Именно так!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну а потом - свадьба и все такое прочее.
ВИРШИНИНА. Ну, нет, вы вперед не забегайте, господин бывший сказочник. С кем свадьба? Где этот ваш обещанный рыцарь?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Во-первых, не мой, а ваш; а во-вторых, я вам его не обещал. Я не отрицаю, что такое появление возможно, но в том лишь случае, если сюжет будет развиваться по вашим, так сказать, заявкам, то есть, как в сказке. Но лично я не уверен в сказочности происходящего.
ВИРШИНИНА. А потушенные зеркала? Разве это не сказочно?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не очень. Современная действительность способна и не на такое, знаете ли.
ВИРШИНИНА. Вы, ко всему прочему, ещё и скептиком стали.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я стал реалистом.
ВИРШИНИНА. Пока вы вновь не сделаетесь сказочником, я вас отсюда не выпущу. Не забывайте про это. Или вы настолько стали реалистом, что решитесь отнять у меня ключ силой?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Сила - это ваш метод, В.В.
ВИРШИНИНА. Увы, уже нет… Чем плечами пожимать, лучше бы объяснили, куда запропастились все рыцари? Почему они не спешат мне на помощь? Да хоть бы какой, хоть бы и не на белом коне, а пешочком. Так никакого же нет! Наоборот - всех поклонников как сквозняком сдуло! А ведь какие слова писали, какие рисовали перспективы! Жизни клялись отдать!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Может быть, сударыня, они стесняются: побриты кое-как, не примазаны, не прилизаны - какие из них теперь поклонники!
ВИРШИНИНА. Зря вы фискалите, милый мой Человек-Слово. Вы, между прочим, такой же, в том же богемном салоне воспитывались. Не позови я вас по старой дружбе - и не подумали бы зайти проведать.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Подумал бы. Но не зашел бы.
ВИРШИНИНА. Почему? Ответьте мне. Объясните мне: почему эти мои нынешние поклонники - так бесстыдно бросили меня… в беде? Все до одного! Почему?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Простите за откровенность, В.В., но, видимо, вы вдохновляете только на лесть.
ВИРШИНИНА. Почему?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я не знаю. Я уже не сказочник, а значит, уже не так мудр, чтобы ответить вам. Вы быстрее разберётесь в этом сами, если, конечно, не будете себе врать или делать комплименты… (Смотрит в сторону.) Это там в углу - ваши игрушки?
ВИРШИНИНА. Чьи же еще! А что?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да так, занятно. Солдатики, ружья, машинки... Занятно…
ВИРШИНИНА. Знаете, я всегда к вам неплохо относилась, Человек-Слово. Вы не настолько графоман, как эти нынешние, хоть и пишете с ошибками. Мне приятен был этот ваш "критический инфантилизм", ваши вечные сказочки. Вы могли далеко уйти.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. И поэтому однажды вы закрыли передо мной двери.
ВИРШИНИНА. Простите меня. Я не думала, что у одного моего слова может быть такое эхо.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Может, сударыня. И помните, что вы произнесли не одно такое слово. Я на вас зла не держу, все пережито. Теперь я даже благодарен вам за ту разницу, которая образовалась между мной и ними - вашими нынешними поклонниками. В сказочники я все равно никогда больше не вернусь, у меня теперь другие заботы. Но и героем вашей истории я не стану, на меня вы, пожалуйста, не рассчитывайте. В этой сказке я - лишь вспомогательный персонаж, комментатор.
ВИРШИНИНА. Я не прошу от вас подвигов. Я только хотела, чтобы вы придумали какого-нибудь героя, сотворили его! Вы же имеете власть над образами, сказочник - это же почти что волшебник. Пожалуйста!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Гм... Задача не из легких... Положительного героя куда как труднее придумать. Вот если бы вам нужен был еще один злодей!
ВИРШИНИНА. Нет уж, спасибо! С меня и одного вполне достаточно!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. И потом, я как-то слабо верю, что такой герой здесь и сейчас может появиться. Очень слабо. А слабо верить - это все равно, что не верить вообще.
ВИРШИНИНА. Нет, по мне уж лучше слабая вера, чем неверие! И я-то как раз верю. К моей вере да ваш бы талант! Ну, подумайте, попробуйте, дружище! Ну, родите же его!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не вдохновляет.
ВИРШИНИНА. Я вам отплачу, я вам... заплачу, если хотите!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Сударыня! В.В.! Как вы!.. Ну почему вы опять меня оскорбляете!? Вы все время меня оскорбляете!
ВИРШИНИНА. Правда? Не замечала, простите… Простите.

Виршинина подходит к дверям, открывает замок...
Занавес закрывается, на авансцене остается один Человек-Слово.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (один, в зал). Весь вечер Человек-Слово пыхтел, расхаживал взад-вперед по кабинету, отложил все текущие дела, отключил телефон. Но образ положительного героя категорически не выстраивался. Все герои получались какие-то недоделанные, ущербные. И он не знал, как продолжать эту сказку. К тому же, он отвык сочинять и совершенно не мог выдумать ничего нового. Тогда он схитрил: перечитал одну свою старую пьесу - как раз про рыцаря - и стал ловить мысли, пришедшие вдогонку этому старью. Так под утро худо-бедно он все-таки набросал кое-какого персонажа. Однако, перечитав написанное, засомневался; вряд ли это было то, чего ожидает Виршинина. Ладно, подумал Человек-Слово, вслух успокаивая свою совесть, обещал - сделал, слово сдержал, а уж что из этого получится - не моё дело! Пририсую-ка ему еще белого коня, а дальше - пусть разбираются сами!


Картина 6. ПЛАЧУЩИЙ МУЖЧИНА.


Та же комната - детская Виршининой. На стуле сидит ПЛАЧУЩИЙ МУЖЧИНА. ВИРШИНИНА стоит рядом и вслух читает рукопись Человека-Слово.

ВИРШИНИНА. "Мужчина плакал, не переставая. Прослезив до нитки носовой платок, он совал его во внутренний карман сюртука и извлекал оттуда другой, высохший. Видимо, сердце мужчины было таким горячим, что успевало насухо высушить платок слез, пока другой еще пропитывался соленой влагой как раз под самые уголки..."
МУЖЧИНА. ...Воевали жестоко, стреляли вразлёт, рубились насмерть. Любое оружие, любые приемы, всё наспех, против правил. Не знаю, как остался жив. Потом - плен, пытки, кипяток на голову, гишпанские сапоги. Не знаю, как уцелел. Потом пришли наши, разобрались, списали на меня все просчеты, приговорили к повешению, привели приговор в исполнение, но спустя пару минут заменили пожизненной ссылкой. До сих пор не пойму, как откачали. Из ссылки бежал в паровозной топке - ожоги, жар, перепады давления. Дальше - скитания, вши, андеграунд, жил в люках, питался объедками, лихоманка, цинга, все зубы высыпались, врачи в панике. На операционном столе был скальпирован, трепанирован и признан героем посмертно, каким-то образом выжил, восстал, оклемался. Принялся объяснять, кто таков - не поверили, сняли отпечатки пальцев. Но я настаивал, упирался. В результате - психушка, пинки, уколы, тесты, аминозин, трудотерапия. В очередную годовщину смены власти амнистировали, реабилитировали, вставили зубы, дали орден и талоны на метро. На радостях попал под пожарную машину. Полная потеря памяти, бред, припадки, стрессы, великая вегетарианская депрессия - запил, белая горячка, глюки, прыжки из окон. Не представляю, как выкрутился. Решился завязать. Сменил всё, начал жизнь заново, пошел в школу, влюбился в учительницу - и тут вернулась память, причем не только моя. Что со мною было, что не со мною - не различаю! Сначала путался, сортировал, потом плюнул, решил: все, что было и есть - всё со мною. Стал всё принимать на свой счет, всему сострадать, всем сопереживать и сочувствовать. Окончательно испортил сердце - три инфаркта, два инсульта, пульс только в часы пик. Удивляюсь, как до сих пор проносит. Так вот, вкратце, и живу - мучаюсь, но выживаю. Умирать нельзя: если я умру, - все умрут. А жалко, люди-то хорошие.
ВИРШИНИНА. Да, трудновато вам пришлось.
МУЖЧИНА. И не говорите! Столько всего, столько всего.
ВИРШИНИНА. Но вы, тем не менее, рыцарь?
МУЖЧИНА. Я - рыцарь? Упаси Боже! А может, и рыцарь. Я точно не помню. Какой из меня рыцарь, расстройство одно! Нет, что-то героическое во мне было, но... Быть рыцарем можно только в частном порядке, а когда все скорби мира воспринимаешь как свои собственные, тут уж не до героизма, тут уж никаких надежд не напасешься, знай успевай менять платки. В мире столько слез - мне надо успеть выплакать хотя бы половину. А вам нужен рыцарь?
ВИРШИНИНА. Просто необходим. Я жду его уже две недели... Всю жизнь.
МУЖЧИНА. Не ждите.
ВИРШИНИНА. Почему это?
МУЖЧИНА. Мне тяжко вам об этом говорить, мне очень вас жаль, я сочувствую вам всем сердцем, но, понимаете... На свете больше нет рыцарей. Нет. К настоящему моменту не осталось ни одного.
ВИРШИНИНА. Ни одного? Такого не может быть.
МУЖЧИНА. Уверяю вас, все рыцари кончились, сгинули, почили. Изошли на нет в боях и тихих схватках. Поверьте мне, я сам долгое время искал, наводил справки. Мне кое-что известно по этому вопросу.
ВИРШИНИНА. Что именно?
МУЖЧИНА. Немногое, но это немногое столь неутешительно...
ВИРШИНИНА. Я утешений не прошу.
МУЖЧИНА. Ну, видите ли... Еще недавно среди людей проживали трое - последние рыцари, последнее героическое поколение. Их больше нет среди нас. Вечная им память и всё такое прочие.
ВИРШИНИНА. Кто же были эти трое? Что с ними произошло? Расскажите мне немедленно.
МУЖЧИНА. Ай-яй-яй... ай-яй-яй... такое горе... Так я и думал... Давно ли вы были в цирке?
ВИРШИНИНА. В цирке? Если это имеет отношение к делу, то очень давно, в раннем-раннем детстве.
МУЖЧИНА. А я совсем недавно был. Там сейчас новый аттракцион, гвоздь сезона - дрессированный дракон. Не слыхали? Слава богу. Жалкое зрелище! Тощий - не дракон, а кощей бессмертный! Одна голова набекрень, весь в ошейниках, глаза голодные, зубы спилены, хвост в перхоти. Рядом с ним толстяк-укротитель, гермафродит в блестках, вот с таким брандспойтом, чуть что не так - кипяченой струей в морду! Дракоша пляшет, изгаляется, перегаром из пасти папироски публике зажигает... Мне его так жалко стало, так жалко, платок до дыр исплакал. Ну вот, думаю, и всё, вот он - конец рыцарским временам! Раз уж выродились драконы - эти главные рыцарские враги, то уж о самих рыцарях и мечтать больше не стоит. Анахронизм! Кончилось их каменное средневековье.
ВИРШИНИНА. А мне кажется, главные враги рыцарей - вовсе не драконы. Для них вообще главное - не враги, а справедливость. А если драконов показывают в цирке, это совсем еще не значит, что справедливость восторжествовала, зло побеждено, а все негодяи выведены на чистую воду. Всего лишь изменились точки отсчета. Настоящий рыцарь - тот, кто ради справедливости защитит и дракона.
МУЖЧИНА. Вы слишком категоричны. Это по молодости, это пройдет, уверяю вас, это должно пройти. Вот вы говорите: злодеи, мол, негодяи. А что такое негодяи? Кто они такие - эти злодеи? Так ли уж они опасны? Поймите, рыцари ведь никогда не гибнут от рук злодеев. Они сильнее любых, даже самых гнусных злодеев. Рыцарей убивают люди - простые люди, бюргеры, человечество. Человеческое общество - вот самое кровожадное из чудовищ, добродетельное чудовище, дракон с человеческим лицом... Вы спрашиваете меня о тех троих. Я так не хотел вас расстраивать, погружать в подробности, надеялся избежать, ускользнуть от объяснений... Но я знал, что мне это не удастся. Придется выложить вам всё как на духу.
ВИРШИНИНА. Сделайте такую милость, я вас прошу.
МУЖЧИНА. Ай-яй-яй... Тогда мужайтесь, сударыня. Ну, значится, вот... История первого из последних героев печальна и коротка. Обычно, рассказывая ее, я плачу в два раза обильнее обычного, но не успеваю намочить и четверти платка - так быстро она кончается. Его сожгли на костре еще в юношеском невинном возрасте. За что - никто не может вспомнить. Список его преступлений перед человечеством был настолько велик и настолько лжив, что ни один его пункт не отложился в людской памяти. А послали его на костер хорошие люди - отцы семейств, блюстители закона и охранители собственности. Они просто не могли поступить иначе, это было бы с их стороны нехорошо... История второго из последних очень страшна. Когда я ее пересказываю, то всегда боюсь испугаться, закрываю глаза, мои веки набухают от безвыходных слез, и я переношу все это слишком болезненно. Но ради вас... Второй рыцарь был чересчур отважный, безответственно справедливый и без меры внимательный; он постоянно совал нос во все дела, если замечал что-то неладное. А неладное он замечал всегда и везде. И всё те же хорошие люди, даже еще лучше, без всякого злого умысла, а лишь по простоте душевной так над ним насмехались, так издевались над его манерой до всего иметь дело, что однажды герой не выдержал их зубоскальства, махнул на все рукой и назло им отрекся от своего предназначения, переметнулся на противоположную позицию - и сам стал профессиональным злодеем, причем сильным и изощренным злодеем, негодяем с прохладным, переполненным чужой желчью сердцем. Страшно?
ВИРШИНИНА. Страшно. А третий?
МУЖЧИНА. Не надейтесь, не нужно... История третьего ещё трагичнее. Я знаю ее чуть лучше двух первых, ибо это моя собственная история.
ВИРШИНИНА. Вы сами ее выдумали?
МУЖЧИНА. Я сам ее пережил. Я - тот самый третий рыцарь, последний из последних. Радужный вырожденец без перспектив. Когда я вспоминаю об этом, я обычно реву как белуга. Мне, правда, становится легче, если я веду рассказ не от первого, не от своего лица, а от третьего - так честнее. Мы ведь с ним настолько разные люди. До сих пор не могу поверить, что это был я!
ВИРШИНИНА. Что же с вами произошло?
МУЖЧИНА. О!.. Ай-яй-яй... Рассказываю все по порядку. Все начиналось так, как обычно начинаются трагические истории с печальным концом, - то есть, удачно, весело, многообещающе. Третий рыцарь был самым бравым, самым выносливым и самым независимым героем на свете. Он всегда улыбался и часто хохотал. У него не было уязвимых мест, у него все получалось, все его намерения осуществлялись на лету, все враги сдавались ему заранее. Клевета его не задевала, законы он игнорировал, опасности презирал. И все потому, что у него была ясная цель: он страстно любил одну юную даму - и эта любовь придавала ему силы творить невозможное. Он желал, чтобы та прекрасная дама - школьная учительница - стала его женой! Ничто не могло его остановить, никто не знал, как избавиться от его непобедимой энергии. Его беспричинный смех жутко всем надоел, люди находили его неуместным и преждевременным. И вот однажды, когда чаша терпения наконец переполнилась, окружающие смирились, клеветники умолкли, законники признали за ним право быть выше их законов, после чего сограждане официально провозгласили его трижды героем, внесли его фамилию в списки вечно живых, назначили пожизненную пенсию, и главное - позволили взять в жены его возлюбленную. Состоялась пышная свадьба - цель была достигнута, желание обрюзгло плотью... Ай-яй-яй, какое горе, какая беда! Как благополучно все бы закончилось, если б ничего не продолжалось! Но то, чем сказки обычно заканчиваются, в жизни знаменует собой начало несколько другого жанра... Признав меня официально, человечество всадило мне в спину такой нерукотворный кинжал, что мне стало не до смеха. Кто хорошо смеется, того ждёт плохой конец. Всеобщая любовь и устойчивое семейное положение доконали третьего героя, и он стал... ничем!
ВИРШИНИНА. Как это? Каким образом?
МУЖЧИНА. Вы еще молоды... Ах, как же вы непозволительно и беспечно молодцеваты! Вы еще можете пренебрегать общественным мнением и положением в свете, а главное - вам ничего не известно о так называемом семейном счастье! Когда-нибудь вы хлебнете его, вы захлебнетесь когда-нибудь в этом собственном счастье! Посмотрите на меня. Я тоже был наивен и молод, я мечтал о сыновьях и мемуарах. Но жизнь так отредактировала мои мемуары! А когда у нас родился первенец, я проклял все на свете. Весь мой неиссякаемый горе-героизм был погребен под грудой мокрых пеленок, бессонных ночей и дикого, дикого поросячьего визга! И потом... эта моя... законная супруга... Не представляю, за что я так любил ее! Ее! Мелочную, деспотичную, сварливую, лицемерную... Ай-яй-яй! Но не мог же я - я! - воевать с дамой своего сердца, с матерью моих сыновей! Мое рыцарское начало запуталось в противоречиях, я стал опровергать сам себя, я разучился улыбаться. А рыцарю никак нельзя без улыбки. Без всего остального можно, а без улыбки... И я сдался - я ушел в отставку, я перестал быть рыцарем, я завязал. Не знаю, как он все это перенес!
ВИРШИНИНА. Кто это - он?
МУЖЧИНА. Ну, я… То есть тот рыцарь, которым я когда-то был.
МУЖЧИНА. Был ли?.. Не знаю, не уверен. Но вот что я знаю точно: если новый мессия заявится на землю, его гонителям вовсе не понадобится его распинать, - достаточно канонизировать его при жизни, издать учение миллионными тиражами, обеспечить его семьей, пенсией, привилегиями - и власти его придет конец. Неминуемо!
ВИРШИНИНА. Стало быть, вы не рыцарь...
МУЖЧИНА. Нет. И дети мои никогда не будут рыцарями. Генетический код вещей нарушен.
ВИРШИНИНА. И значит, вы пришли не для того, чтобы меня спасти?
МУЖЧИНА. Боже упаси, ни в коем случае! Я вообще зарекся иметь какие бы то ни было отношения с вашим полом, тем более - спасательные. Вы сами видите, чем это кончается: заплаканный мужчина - жалкое зрелище, еще более жалкое, чем дракон на побегушках. Не пойму, как только природа терпит такое вырождение! Неужели в этом и есть ее хваленая эволюция?
ВИРШИНИНА. Но зачем же вы тогда шли в такую даль, оставив семью и привилегии?
МУЖЧИНА. Таков мой долг. Я шел не за тем, чтобы спасти вас, а для того чтобы сообщить вам: вас уже никто не спасет. Никто и ничто. Если совсем невтерпеж, - спасайтесь сами, но я бы лично посоветовал даже не пробовать: не женское занятие, да и опыта у вас нет. Тут может справиться только специалист, а таковых, как мы только что выяснили, не осталось. Так что - всё, безрыбье. Лучшее, что вы можете сделать, - это смириться. Смиритесь. Лично я смирился со всем. Это трудно, это тяжело дается, как и всё новое, но есть очень хороший способ облегчить боль смирения - надо просто поплакать. Не держите в себе, поплачьте часок-другой, потом еще поплачьте, потом плачьте периодически - у вас откроется второе дыхание, слезы потекут ручьев этак в пять. Если не выплакивать эту смурь, много глупостей можно наделать. А так - никаких глупостей, одна вода, способ экологически чистый. Это многим помогло, у моей методы масса последователей. Вы только попробуйте, вам понравится, я ручаюсь! Вы женщина, вам слезы будут к лицу. А о героях - забудьте. Настоящие герои для того и созданы, чтобы о них забывали. Видите на этом платке три узелка? Это я завязал на память о каждом из них. Сейчас развяжу - и разом всех троих забуду. Давайте забудем их вместе! Вместе забудем, вместе поплачем. Развязываются узелки, а вослед им исчезают и все бесполезные надежды. Доверьтесь мне и моему необъятному опыту. Улыбаться вы уже почти разучились, ваш ротик так напряженно дрожит, ваш подбородочек так растерянно дергается. Я по лицу вашему вижу, что вы уже готовы расплакаться. Вот и славно! Не держите в себе, не напрягайте мышцы, расслабьтесь, откройте глаза широко-широко и выпустите все наружу!
ВИРШИНИНА (сдерживая слезы). Я... я не хочу... не хочу...
МУЖЧИНА. Не стесняйтесь, не надо насиловать свой хрупкий организм. Вот, возьмите мой платок. Хотите, я подарю его вам на память? С ним легче забывать и сподручнее плакать... Ну, не жмурьте глазки! Они уже так многообещающе блестят, в их уголках уже скопилось так много долгожданной влаги...
ВИРШИНИНА. Я не буду... плакать.
МУЖЧИНА. Слез не надо стесняться! Возьмите платок, он уже сухой, он готов...
ВИРШИНИНА (заикаясь). Не надо... Я...
МУЖЧИНА. Ну вот, вы же всхлипываете! Ну, поплачьте же, не упирайтесь! Сегодня такой подходящий пасмурный день! Держите, держите платочек!
ВИРШИНИНА. Вас жена за него не заругает?
МУЖЧИНА. Действительно... Ай-яй-яй! Я не подумал, забыл, увлекся. Спасибо, спасибо вам - предупредили, упасли! Боже мой, вы представить себе не можете, от чего вы меня упасли!
ВИРШИНИНА. И вам спасибо. Кое в чём вы мне всё же очень помогли.
МУЖЧИНА. Правда? Я рад, только... Как же? Вы так и не созрели поплакаться?
ВИРШИНИНА. Нет, не созрела. И не созрею. Мне интересно было с вами побеседовать, но вам, по-моему, уже давно пора.
МУЖЧИНА. Да? Да-да-да, пора. Что ж, всего вам доброго! А где, простите, моя лошадь, мой Ренессанс?
ВИРШИНИНА. Вон он, в углу. Желаю вам выплакать вашу половину всю до слезинки. И прощайте.

Мужчина подходит к уголку с игрушками, вытаскивает большого белого коня-качалку, берет его под уздцы и за веревочку тянет к дверям.

МУЖЧИНА. Соскучился, Ренессансушка? Ну ничего, ничего, сейчас тронемся в путь. Нельзя нам на месте сидеть-то: столько ведь еще горюшка на свете, столько людей в нашей помощи нуждаются! И всех надо успокоить, утешить, дать совет. Пойдем, пойдем, друг мой Ренессанс. Стольких несчастных надобно нам еще усмирить.

ВИРШИНИНА (дочитывает рукопись). "И он отправился в обратный путь с сознанием исполненного долга, опираясь на крепкое плечо своего верного Ренессанса." Плечо коня? Чушь, чушь какая! Исписался, совсем исписался!.. (Комкает рукопись, выбрасывает её.) Ну нет, милостивые государи, оплакивать себя я не буду! Не дождетесь! Эти рукописи, комментарии, ноющие мужики, деревянные лошади - хватит! Надоела эта комедия! Всё! Театр закрывается, господа вечные зрители! Адью! Можете расползаться по домам! Сказка кончилась, начинается жизнь!

Виршинина соскакивает со сцены и по проходу между креслами уходит из зала. Зрители безмолвствуют.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ


Картина 7. В ДОМЕ ГУБЕРНАТОРА.


Дом губернатора Виршинина: прихожая - кухня - подвал. Все зеркала в доме завешены черным. В прихожей: Слуга встречает пришедших Человека-Слово и Человека-Дело, принимает у них пальто и шляпы...

СЛУГА. Мое почтение, господа...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Здравствуй, Иваныч. Почему это наши шляпы так трясутся в твоих руках? Вроде ты не пьешь.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Что-то случилось?
СЛУГА. Господи, господи... Случилось - ваша правда!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. С губернатором?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. С Виршининой?
СЛУГА. Да больше, пожалуй, с губернатором, чем с дочерью...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не тяни, разъясняй!
СЛУГА. Беда, одно слово! Хозяин мой родимый, губернатор наш, двое суток уж, как полностью пришел в себя и благополучно пребывает в здравом рассудке! Вернулся себе на ум. Я не знаю, что и делать-то теперь...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Он, стало быть, выздоровел?
СЛУГА. Излечился. В один момент, внезапно и бесповоротно. Астрологов выгнал, хиромантов послал, поваров и прислугу спровадил в гостиную, сам заперся на кухне, сидит там безвылазно, видеть никого не желает и хлещет рассол трехлитровыми банками. Дочку закрыл в подвале, никого к ней не пускает!.. Я, милые мои, грешным-то делом опасаюсь заходить к нему без вызова. Жена вот присоветовала за вами послать. Так вы, стало быть, простите старика - это я вас как бы вызвал, потому что не от кого больше помощи ждать. Может, подскажете, что с ним теперь делать-то? А то нам ужас как страшно: совсем ведь человек в себя пришел!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Веди нас к нему.

Кухня. ГУБЕРНАТОР ВИРШИНИН сидит за маленьким столом, откупоривает банки с солеными огурцами, огурцы вытаскивает вилкой и складывает на поднос, а рассол выпивает жадными глотками прямо из горлышка. На подносе - горка огурцов, под столом - арсенал пустых банок, вокруг разбросано множество помятых крышек.

ГУБЕРНАТОР. А, заходите, заходите, господа, раз уж пришли. Не скажу, что рад вас видеть, не надейтесь. Но, тем не менее, присаживайтесь.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Добрый день.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Здравствуйте.
ГУБЕРНАТОР. Здравствую, как видите. Удивлены? Удивлены. Что ж я могу поделать, раз это факт: ваш любимый губернатор после долгой и продолжительной, как говорят, болезни скоропостижно выздоровел и пребывает отныне в добропорядочном уме и протрезвевшем рассудке. Так нам всем и надо... А что вас так смущает? Неважно выгляжу, да?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нормально.
ГУБЕРНАТОР. Нормально? Мешки под глазами этажа в три, волосы во все стороны света, потерпевший кораблекрушение нос - нормально! Хотя… для состояния, из которого я давеча вышел, это действительно нормально. Состояние, скажу я вам, глубокое - глубже самого лютого запоя. Прошу это учесть, господа. А сколько лет я в нем пребывал - считал это кто-нибудь? Нет? Вы, братцы, и представить себе не можете, как у меня трещит башка, как она громыхает! Выпил, кажется, цистерну рассола - чуть помогло, но, видимо, еще цистерну надо. Кстати, не хотите ли рассолу или огурчиков?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Спасибо, мы сыты.
ГУБЕРНАТОР. Иваныч! Поди сюда, сукин сын!
СЛУГА. Здесь, ваше благородиё. Чего изволите?
ГУБЕРНАТОР. Забери эти огурцы к едрене-фене, раздай там всем, нашим и вашим, а мне прикати еще пару банок рассола, да покруче, чтобы глаза навылет!
СЛУГА. Батюшка родимый, желудок-то твой расплавится! Нельзя ж так злоупотреблять!
ГУБЕРНАТОР. Не сметь мне сочувствовать! Я теперь сам за себя отвечаю! Пошел вон, да побыстрей оборачивайся, сучкин сын!
СЛУГА. Слушаю, батюшко! О-го-го...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Прошу прощения, ваше благородие, но Иваныч прав: для желудка очень вредно столько уксуса.
ГУБЕРНАТОР. Вы кто? А, припоминаю, мне вроде бы вас представляли. Человек-По-Делу - так, что ли?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Человек-Дело, всегда к вашим услугам.
ГУБЕРНАТОР. Так вот и услужите мне, премилостивый государь, - не влезайте не в свое дело. Лучше помолчите, коли не разбираетесь в сути вопроса. Я, может быть, хочу отравиться.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Теперь? Когда вы наконец-то вернулись к нормальной жизни?
ГУБЕРНАТОР. Юноша! Что вы прилипли к этому слову - "нормально"! Что вы называете нормальной жизнью? Вот это вот вы называете нормальной жизнью?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Всё относительно, ваше благородие.
ГУБЕРНАТОР. Да, и норма тоже - величина непостоянная. Я вот тоже когда-то нормальным себя считал и в сумасшествие не верил. Мне казалось, я слишком здраво мыслю, чтобы сойти с ума. А теперь на своём шкурном опыте убедился: здравомыслие - кратчайший путь к безумию. Мир все время противоречит здравому смыслу, он все время издевается над логикой, этот плотоядный мир! Он-то нормы не знает и не признаёт! До смешного: давеча прихожу я в себя, и первое, что вижу, - зеркала без отражений! Ох, мир-мирок, умора... И вот, в один прелестный день, когда очередная доза абсурда перенасытила этот гремучий раствор моего сознания - ха-ха! - я и свихнулся, братцы мои, я спятил, я помешался и тронулся! Слышите, как много диагнозов на одну несчастную голову! Благо, возраст и положение позволили мне сделать все это без особых осложнений. Знаете, ведь для моей должности маразм - вовсе не помеха, а даже наоборот, - непременный ее атрибут. Он и был принят всеми как должное. Не правда ли?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не всеми, ваше благородие. Для вашей дочери это было потрясение.
ГУБЕРНАТОР. Моя дочь - это отдельный диагноз… Ну, где этот черт Иваныч со своим рассолом?!
СЛУГА. Уже иду, ваше благородиё, вот он весь!
ГУБЕРНАТОР. Спасибо, иди, свободен. И не смей подслушивать!
СЛУГА. Как можно, батюшка-родимчик! Да разве ж я хоть раз прислушивался! (Уходит.)
ГУБЕРНАТОР (откупоривает банку, отхлебывает). А-ах! Горррячит, аш два ё! А что касаемо моей дочери... На то она и дочь, чтобы отдуваться за всех вас, равнодушных. Потрясло, говорите? Да, когда самый близкий человек на твоих глазах превращается в животное, - это потрясает! Не дай вам Бог, господа, узреть такого зверя... Впрочем, если говорить о деловой стороне вопроса, то лично для меня, да и для всех окружающих, мое сумасшествие явилось лишь благом, которое и сейчас мне не стыдно поставить себе в заслугу. О, какое было великолепное, счастливейшее время! Маленький золоченый век!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Тогда, простите, возникает вопрос: зачем вы излечились?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. И интересно, каким образом?
ГУБЕРНАТОР. Эх... Знаете, сумасшедшие люди - они ведь вовсе не больны, потому что они не просят излечения. Видит Бог, я не требовал здоровья, оно само на меня свалилось, - так же внезапно, как и помешательство. Случайная утечка обстоятельств! Двойной шок! Сперва током меня тряхануло - от души тряхануло! Я только полез выворачивать из люстры лампочку - хотел носок заштопать, - тут меня и накрыло в натуральную величину! Передернуло всего - снизу доверху и слева направо, из глаз молнии, дым из-за шиворота! Но это все не так страшно, это все физика, это не тот шок, от которого в себя можно прийти. Самое страшное было после... Когда я увидел, как моя дочь... моя милая маленькая девочка... Она зачем-то полезла в тот проклятый выключатель. Дура! Это из-за нее все перемкнуло в нашем доме... в нашем городе.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Что с В.В.?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Что с ней?
ГУБЕРНАТОР. Разве вы не видели, что все зеркала в доме завешены?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет. Мы не обратили...
ГУБЕРНАТОР. Пойдемте, я покажу вам.

Идут по дому, ГУЬЕРНАТОР срывает занавески с зеркал и показывает гостям - все зеркала разбиты.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Что это значит? Я ничего уже не понимаю.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Это - она? Она бьет зеркала?
ГУБЕРНАТОР. Господи, господи... Нет. Она не бьет их. Она пытается... в них войти. Это безумие, братцы мои, настоящее безумие! Она разбегается и прыгает, она бьётся лбом в каждое зеркало! Моя девочка... Вон, видите кровь? Она расквасила себе все лицо, изрезала все руки, а главное - она не слышит меня, она не понимает моих слов, она не верит им! Мне ее не остановить! Она сходит с ума - прямо на моих глазах! Мне страшно, братцы, мне так за нее страшно... Я не знаю, что сделать, как удержать... Она же вся разобьется, разрежет себя осколками на куски! Что сделать? Помогите хоть вы, раз пришли. Верните мне дочь!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Чем же мы можем… А ваши астрологи, экстрасенсы - они не могли бы как-то повлиять?
ГУБЕРНАТОР. К черту! Не смейте напоминать мне о них! Всех их - вон из города, без пенсий и без пособий, трепачей курляндских! В степь - там звезды лучше видны! А искусствоиспытателей - куда-нибудь на стройку, кирпичи таскать! На что они все нужны!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Это вы слишком, ваше благородие.
ГУБЕРНАТОР. Ничего не слишком, ничего не слишком!.. Самое тяжелое в моем положении - это то, что мне уже больше нельзя с ума сойти, нельзя за свое безумие спрятаться. Как хорошо было в маразме, как благостно! Какой удачный и безболезненный способ решения проблем! Но я исчерпал лимит - мне придется эту чашу испить, не зажмуриваясь и не затыкая носа. Штрафную эту чашу - до дна... А вы беспокоитесь за мой желудок, крохоборы!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Где она?
ГУБЕРНАТОР. Чаша?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Нет, В.В.
ГУБЕРНАТОР. Здесь, за дверью, в подвале. У последнего зеркала… чашечка моя, коленце мое осиротевшее…

Губернатор отворяет потайную дверь и заводит коллег в подвальчик.
ВИРШИНИНА неподвижно сидит на взбитой постели, одержимо глядя в пустое зеркало. Одежда ее местами порвана, руки, голова и отчасти лицо неаккуратно забинтованы, повсюду следы запекшейся крови. Виршинина выглядит совершенно не похожей на себя, в ее облике сквозит неряшливое безумие. Человек-Слово и Человек-Дело замирают в изумлении.

ГУБЕРНАТОР. Глупая девочка. Чего она хочет? Я так виноват перед нею. Я боюсь говорить о ее состоянии даже прислуге, а сам совершенно не умею делать перевязку. Я ничего не умею. Видите, чего я здесь намотал? Может, вынести на всякий случай и это зеркало? Какие же мы с ней... беспомощные.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (Человеку-Слово). Надо же что-то делать. Коллега! Друг! Вы же так хорошо, так красиво говорите - объяснитесь же с ней, приведите её в чувство!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я? Я не знаю... Я сомневаюсь теперь...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Не время сомневаться, коллега! Я прошу вас - попробуйте! Я же знаю, вы сможете!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я не уверен... Нет, я готов попробовать... Я попробую, да-да, конечно, разумеется, попробую. Прямо сейчас. Только, если можно, один на один.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да. Мы должны оставить их наедине, ваше благородие! Пойдемте!
ГУБЕРНАТОР. Конечно, конечно, попробуйте. Делайте, что хотите. Идемте.

Человек-Дело уводит пошатывающегося Губернатора.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (после долгой паузы). Что вы сотворили с собой, дорогая В.В.! Что с вами стало! Понимаю - вы не хотите отвечать, потому что считаете мои вопросы глупыми, риторическими. Так это и не вопросы вовсе... Не отвечайте, я сейчас сам чувствую, что бы вы мне могли ответить. Я читаю по вашим глазам, В.В. Вы хотите сказать, что это не вы с собой сотворили, а мы - все остальные. Вы вините всех нас, целый свет. Но я не вправе отдуваться за весь свет, я слишком ничтожная его часть! Вы слышите? Вы не согласны? Почему вы так презрительно на меня смотрите? Моя совесть перед вами чиста, я сделал все, что мог, я исполнил обещанное, - не более, но ведь и не менее! Ко мне у вас не должно, просто не может быть никаких претензий... (Виршинина наконец разворачивает голову в его сторону.) Что вы хотите сказать этим прищуром? Ну да, да, да - я оправдываюсь! Оправдания - первый признак неискренности, так? Я попался, верно... Но речь-то не обо мне, дорогая В.В., речь сейчас идет о вас! Что вы с собой делаете! Как у вас рука поднимается! Вы же губите себя в расцвете лет! Подумайте! Вы же женщина, вы же молодая, красивая женщина - вам ли пристало воевать с химерами! Вам детей рожать надо!
ВИРШИНИНА. От кого!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну, слава Богу, хоть одно слово! Даже два. В.В., дорогая вы наша, вы ведь настолько плохо сейчас выглядите, что я не в силах вам сделать даже самый безобидный комплимент. Опомнитесь, В.В., остановитесь! Чего вы хотите добиться? Вероятно, вы полагаете, что сможете собственноручно исправить все то, что здесь... Нет, не сможете. Я же вас понимаю, В.В., я все понимаю. Я даже разделяю в чем-то ваши чувства, но... Но поверьте мне, на свете есть вещи, которые стоят большего! Я понимаю вас только до определенного предела - до первой, так сказать, крови. Но не воображайте себя нарывом земли - это мания величия, вам далеко не хуже всех! Всегда где-то рядом есть бОльшая кровь! Понимаете?.. Какого дьявола вам сдались эти треклятые отражения!
ВИРШИНИНА. Дело не в отражениях. Давно уже - не в отражениях. Дело теперь в другом, но, боюсь, вам этого я объяснить не смогу. Вы слишком верите словам, мой бывший друг. Смотрите, как бы со вашими словами не вышла та же история, что и с моими зеркалами.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. В каком смысле?
ВИРШИНИНА. В таком. Я разочаровалась в зеркалах. Уж слишком они податливы: они отражают каждого, даже ничего из себя не представляющего человека. Любое ничтожество, благодаря им, может лицезреть себя в раме.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы говорите опасные вещи, В.В., мне страшно за вас.
ВИРШИНИНА. В этом доме все теперь повторяют слово "страшно". Не заметили? А ведь то, что звучит в этом доме, обычно разносится по всему городу - я знаю эти акустические фокусы. Здесь всем страшно, все чего-то боятся. Как вы думаете - чего? Не знаете? Так я вам объясню. С тех пор, как пропали отражения, люди перестали быть уверенными в себе, они превратились в собственные привидения. Не видя себя в зеркалах, они сомневаются уже в самом факте своего существования. Ведь факты требуют доказательств, а их-то и нет! Вот они и боятся - боятся, что на самом деле они не существуют, что все они лишь призраки призраков, прозрачные тени. Не так ли? Отражения были единственным подтверждением существования большинства из них, а теперь... Теперь их самочувствию не за что уцепиться. Сомнения, зыбкость... Им страшно за самих себя.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А вам? За себя не страшно?
ВИРШИНИНА. Нет. Если мне и страшно, то только за них - за всех вас.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Каждый боится за свое: вы боитесь за нас, ваш отец - за вас, его слуга - за хозяина... У всех разные причины для страха.
ВИРШИНИНА. Причины разные, следствие одно!.. Вот если бы нашелся человек, способный отразиться даже в погасшем зеркале, чтобы у него хватило силы быть, даже когда всё бы вокруг опровергало это бытие! Нет такого человека!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Нет так нет! На нет и суда нет! Чем вы все время недовольны!? То героев вам не хватает, то теперь человека какого-то нет! Чего вы хотите, чего вы вечно ищете? Успокойтесь наконец, В.В., ради всего святого, успокойтесь! Пора уже успокоиться! Давно пора уяснить, что от добра добра не ищут, а из двух зол выбирают меньшее! Почему вы всегда поступаете наоборот? Это же прописные истины, почему вы не приемлете их? Почему вам обязательно надо все перевернуть, перепроверить?
ВИРШИНИНА. Кто?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Что - кто?
ВИРШИНИНА. Кто прописал вам эти истины?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ба... (Разводит руками.) Я не знаю, что и ответить на это... Такие вещи не требуют доказательств!
ВИРШИНИНА. Просто вы не умеете требовать.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ах, вот вы как! Хорошо, раз на то пошло... Я умею требовать, но не хочу. Требовательность - то же насилие, а я против насилия даже в мелочах. Простите, это - не по мне!
ВИРШИНИНА. Прощаю. Я вам все прощаю, даже ваш тон. Я научилась прощать.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот уж спасибо! Облагодетельствовали! Еще бы вам не простить мой тон - слишком долго я говорил с вами другим тоном! Я вообще слишком долго вас терпел. Вы догадываетесь почему? Вы догадываетесь. А если не догадываетесь, то - простите последний раз - ко всему прочему вы еще и слепая!
ВИРШИНИНА. Слепая. Глухая. Бездушная. Бессердечная. Настоящая положительная героиня…
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А с кого спрос? Вы не задумывались? По большому счету, это ведь именно вы виноваты в случившемся. Я не знаю, что там произошло между вами и этим бродягой-стекольщиком, но одно ясно всем - слышите, всем, а не только мне - именно из-за вас он потушил зеркала!
ВИРШИНИНА. Это правда. Это похоже на сплетни, но это правда. А за нее всё можно простить. Да, я сама во всём виновата, я сама должна всё исправить. Если не я, то никто... В конце концов - я есть? Или нет меня?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (пытается говорить сдержанней). Вы слишком серьезно отнеслись к этой сказке, милая моя. Так нельзя, такое отношение к выдумкам чревато реальными последствиями. А реальные последствия всегда неприятны. По-моему, эта история постепенно растеряла свои сказочные черты и превратилась во что-то другое.
ВИРШИНИНА. Не всем же скользить по поверхности, кому-то суждено провалиться в прорубь.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (снова распаляется). Ну что же... валяйте, проваливайтесь на здоровье! Там, где кончается сказка, мои доводы бессильны. Я не вижу больше способа убедить вас в бессмысленности вашей позы, В.В. Видит Бог, я старался!.. Но вы уже не маленькая; если вам так нравится, стучитесь лбом о стекло сколько угодно, никто не в праве вам этого запретить. Может быть, это чему-то вас и научит. А мне надоело с вами нянчиться. Увольте...
ВИРШИНИНА. Я понимаю. Прощайте.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы причинили мне много... счастья... поэтому мне вас в какой-то мере жаль... Жаль. Прощайте, В.В.

Человек-Слово уходит. Через минуту в помещение вбегает Человек-Дело.

ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (возбужденно). Извините, ваша милость, позвольте мне дюжину слов, наедине? Это, конечно, не мое дело, я ни на что не претендую, но, возможно, я все же смогу быть полезен... Уважаемая В.В., вы слышите меня? Нет? Или да? Я понимаю, что я слишком дерзок, но... Одним словом, я хочу подсказать вот что: попробуйте зайти с обратной стороны!
ВИРШИНИНА. ... я есть или нет меня?.. (Человеку-Дело.) Что вы сказали?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Здравствуйте... Понимаете, я знаю это по неоднократному личному опыту: если не удается зайти с парадного входа, надо попытать счастье с черного. Я всегда хожу черными ходами. Ведь у зеркал тоже есть оборотная сторона, верно? Как-то она хитро еще называется... амальгама, кажется? Может быть, я ошибаюсь...
ВИРШИНИНА. Спасибо, Человек-Дело. Похоже, ваш совет действительно полезен. Я не забуду…
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Э-э-э... Ага... Желаю вам всего самого... (Пятиться.) Нет, это глупо... И все-таки… выздоравливайте, пожалуйста. До свидания! (Уходит.)

Кухня. Губернатор, Человек-Слово. Входит Человек-Дело.

ГУБЕРНАТОР. Ну? Что ей сказали?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да так, пустяки, совет дал.
ГУБЕРНАТОР. Что дали?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Совет.
ГУБЕРНАТОР. И она - взяла?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вроде бы... Хотя... Кто ее разберет!

Пауза. Вдруг - из подвала доносится звон разбивающегося зеркала. Губернатор убегает туда; Человек-Слово и Человек-Дело обеспокоенно переглядываются... Наконец губернатор возвращается.

ГУБЕРНАТОР. Губернатор вернулся бледный, губы его сотрясались... нет, тряслись - так, вероятно, правильнее? Полезная вещь - советы... Сказки, всё одни сказки... Но что это за сказку мы выдумали, господа… братцы? Разве такое бывает?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Что там?
ГУБЕРНАТОР. Что там? - спросил Человек-Слово. А? Где? А... Комментаторы, астрологи, экстрасенсы, лучшие люди... Рассолу, рассолу бы еще чуть-чуть, капельку, капелюшечку. С головой у меня, братцы, беда: светло как никогда, никаких тебе теней, никаких иллюзий, надежд, всё как на ладони... Жена моя, душа моя, тоже вот так светло умирала, легонько-легонько, будто понарошку, будто в сказке. Вся сияла, словно бубенчик, вся позвякивала: жили-были, жили-были... Чашечки мои коленные… как они дрожали… А врачи все не шли да не шли - не могли, видать... Но где же врачи? Почему они опять не идут её спасать?.. Ах, ну да, я же сам их всех... вот этими своими руками...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (Человеку-Слово). О чем он говорит, коллега? (Тот не отвечает.)
ГУБЕРНАТОР. Есть в этом городе хоть один нормальный врач? Который может резать и шить? Или только эти придурки-заговорщики, которые даже отговорить не могут? Есть в этом городе кто-нибудь, кто хоть что-нибудь может? Есть здесь хоть кто-нибудь?! Что же вы молчите, Человек-Слово? Скажите же что-нибудь! Ну сделайте же что-нибудь, Человек-Дело! Ну позовите кто-нибудь доктора! Ну пожалуйста! Пожалуйста...


Картина 8. ПОЛЕ БРАНИ


Темно. Видно лишь ВИРШИНИНУ - она стоит на авансцене, в смирительной рубашке, с забинтованной головой.

ГОЛОС. Начиная путешествие во времени, о возвращении следует забыть раз и навсегда. Возвращение из такого путешествия - невозможно. Отдаете ли вы себе в этом отчет? Понимаете ли, чем всё может окончиться?
ВИРШИНИНА. Я не собиралась путешествовать во времени. Мне только необходимо разыскать одного человека, чтобы вернуть себе свое, а ему воздать по заслугам.
ГОЛОС. Всякое путешествие есть путешествие во времени. Тем более, когда вы хотите кого-то найти, ведь искать придется долго, а время - это самый запутанный лабиринт, в нем нет возможности сделать хоть шаг назад и попробовать двинуться иным путем. С ним невозможен компромисс. Иногда, правда, случаются невероятные явления: бывает, путешественник вдруг начинает кружить по одному и тому же месту, натыкается на свои собственные зарубки, узелки, хлебные крошки... Но это не к добру - это значит, что он зашел уже слишком далеко, а сам еще не сделал и шага.

В глубине сцены раздается едва слышный перезвон металлических инструментов.

ВИРШИНИНА. Значит, в любом случае возвращение невозможно? Даже если я найду, кого ищу, и добьюсь, чего хочу?
ГОЛОС. Невозможно. Однако, возможно совпадение - полнейшее совпадение нового места с исходной точкой. Тогда вам может даже показаться, что вы вновь попали в тот оставленный навсегда мир и что вы опять там, откуда начался ваш долгий добровольный путь. Но все это будет лишь утонченным обманом ваших чувств: вы попали хотя и в очень похожий, но совершенно иной мир - мир абсолютно другой, но идентичный вашему родному до мелочей, до атомов, до молекул! Ведь здесь, в бесконечности, - раскрываю вам секрет - все ограниченно, даже количество миров, а значит, каждый из них повторяется в одинаковых вариациях бесконечное количество раз.
ВИРШИНИНА. Я перестаю понимать... Говорите проще. К чему мне знать все эти подробности?
ГОЛОС. Проще некуда. Вам это знать необходимо, вам нужно взвесить все "за" и "против", прежде чем вы решитесь отправиться в дорогу. Слушайте же тоньше, запоминайте мои слова душой, не надейтесь на память - память слишком хрупкая вещь, в дороге она может разбиться... Вот что ждет вас, если вы все-таки отважитесь: поддавшись внешнему сходству двух разных миров, вы примете второй за первый - но вы, конечно, ошибётесь. Ошибка будет роковой, и вас не перестанет преследовать вечное ощущение своей чужеродности в этом вроде бы знакомом с рождения мире; подспудное сознание того, что все кругом не те, за кого вы их почитаете, и что вас тоже принимают за кого-то другого! Вы будете чувствовать не проходящую бессознательную боль и постоянно ловить в себе отголоски мысли о том, что на самом деле вы находитесь на неизмеримом умом расстоянии от близких и дорогих вам людей, вещей и привычек. Это главное чувство, это изнуряющее ощущение станет постепенно сжигать вас изнутри, разрушать мутным пламенем всю вашу жизнь, пока в один прекрасный момент не достигнет такой разрушительной силы, что... Впрочем, я сказал уже достаточно, чтобы вы смогли меня понять. Уяснили ли вы мои предостережения?

Снова скрежет инструментов.

ВИРШИНИНА. Не иметь надежды вернуться... А вернувшись, понять, что ошиблась адресом... Это испугало бы меня, если бы только это ощущение не было мне так знакомо.
ГОЛОС. Ну, значит, там оно усилится.
ВИРШИНИНА. Пусть. Вы видите, наконец, что меня уже никак не отговорить?
ГОЛОС. Вижу. Я не собирался вас отговаривать, я только вынужден был соблюсти формальности.

Из темноты появляются руки и опускаются на плечи Виршининой. Она вздрагивает.

Спокойнее, это еще не самое страшное. Итак, готовы ли вы к путешествию?
ВИРШИНИНА. Да, поводырь.
ГОЛОС. Ну что ж. Тогда закройте глаза и считайте вслух до одиннадцати.

Виршинина начинает считать, после каждой названной цифры ей вторит кукушка. Руки снимают с Виршининой бинты, развязывают рукава смирительной рубашки и во тьме исчезают.

ВИРШИНИНА. ...одиннадцать. Я сосчитала. Что дальше? Мне можно открыть глаза? Что я должна делать дальше? Эй, где вы, поводырь? Вы меня слышите?
ГОЛОС. Слышу. Вы уже на месте, вы уже там, куда так хотели попасть. Подойдите к выключателю и зажгите свет. Стоп! Не туда, наоборот, влево, влево ступайте, на ощупь. Здесь все наоборот - имейте это в виду. Ничего-ничего, двигайтесь смелее, это только сперва неудобно, а потом мало-помалу... Вот так, отлично. Теперь открывайте глаза. Двенадцать!

Виршинина включает свет и, открыв глаза, видит свою детскую. Здесь все, как в прежних картинах, но только вся обстановка зеркально повернута. За столом сидит стекольщик ЛЕОНИД ДЕОНИДУС и металлическими инструментами ковыряет механическую кукушку.

ЛЕОНИДУС (тем же голосом). Не правда ли, совсем как у вас дома? Только это не ваш дом, это его отражение. Здесь живу я, и здесь я хозяин. Но вы не стесняйтесь, проходите, присаживайтесь, если вам угодно. Не угодно - стойте. И успокойтесь, не дрожите так, путешествие уже закончено, вы уже там, куда так неистово рвались, и видите перед собой того, кого так яростно искали. Отдышитесь, я никуда не убегу. Или вы не верите, что находитесь по ту сторону зеркала? Нет? Разве вы не видите, что тут все наизнанку? У вас, должно быть, с непривычки кружится голова. Это ничего, постепенно вы привыкнете жить наизнанку - нет ничего приятнее! Сначала, правда, подташнивает, но когда освоишься и войдешь во вкус, понимаешь, что так ещё и легче. Впрочем, кому как - лично мне это направление ближе, я левша. Жить справа налево - мечта моего детства... Ну что же вы молчите, скажите что-нибудь!
ВИРШИНИНА. Так это... вы?
ЛЕОНИДУС. Это я.
ВИРШИНИНА. Вы обманули меня?
ЛЕОНИДУС. Когда и в чём?
ВИРШИНИНА. Я же никуда не перенеслась. Я все там же - все тут же.
ЛЕОНИДУС. Странно, сударыня. Вы что, совсем не ориентируетесь в пространстве? Право от лево не отличаете?
ВИРШИНИНА. Не грубите, стекольщик!
ЛЕОНИДУС. Ладно, не буду. А вы чего же ожидали от этого путешествия? Многодневных перелетов, приключений, засад? (Смеется.) Да вы - сказочница!
ВИРШИНИНА. Я говорю: не грубите! Вы хотите меня специально запутать. Я не вижу здесь никакой изнанки, здесь всё, как всегда!
ЛЕОНИДУС. Странно, странно, сударыня. Мы с вами по-разному видим мир. Впрочем, вы можете продолжать считать, что никуда не перемещались, мне даже выгодна такая ваша точка зрения. Если хотите знать, я нарочно сделал так, чтобы вы не ощутили подмены; лучший способ ввести человека в заблуждение - это ни в чем его не разубеждать.
ВИРШИНИНА. А зачем вам надо вводить меня в заблуждение?
ЛЕОНИДУС. А как же иначе? Вы же пришли ко мне не чаи распивать, вы же намерены драться! Я правильно понимаю?
ВИРШИНИНА. Правильно. Хотя, если вы согласитесь вернуть украденное добровольно, мы можем обойтись и без поединка. Я даже согласна в таком случае вас простить: я научилась этому, я уже простила нескольких человек.
ЛЕОНИДУС. Мне не нужно вашего прощения. Видите ли, в чем дело: я ненавижу вас, Виршинина В.
ВИРШИНИНА. За что?.. Я не понимаю...
ЛЕОНИДУС. Я объясню вам это постепенно, во время нашей драки.
ВИРШИНИНА. Нашего сражения.
ЛЕОНИДУС. Сражение, драка - какая разница! Сражение - только звучит более красиво, а на деле - тот же мордобой.
ВИРШИНИНА. Значит, будем драться?
ЛЕОНИДУС. Будем, В.В., будем! До тех пор, пока один из нас...
ВИРШИНИНА. Или одна из нас... Вас не смущает мой пол?
ЛЕОНИДУС. Нет, меня уже ничем не смутишь. Так что, этот ваш козырь я бью своим безразличием... Чертова птица! (Бросает об пол кукушку.)
ВИРШИНИНА. Что это? Кукушка?
ЛЕОНИДУС. Это не кукушка, это кусок железа! Кукушки умеют летать, а эта только кукует! Хотите я раздавлю её каблуком?
ВИРШИНИНА. Бросьте! Не бравируйте передо мной своей звериной сущностью! Я все равно не боюсь вас. Лучше отдайте эту птицу мне, она накуковала мне давеча одиннадцать лет...
ЛЕОНИДУС. Часов, В.В., часов! Эта тварь отмеряет часы, а не годы. (Отталкивает кукушку ногой. ) Забирайте её себе, я, так и быть, раздавлю ее вместе с вами - ваша жизнь сейчас стоит не больше, чем ее.
ВИРШИНИНА. Не касайтесь моей жизни, стекольщик!
ЛЕОНИДУС. Я осторожно, сударыня, - я привык иметь дело с хрупкими и острыми предметами.
ВИРШИНИНА. Как у вас бликуют глаза сегодня, стекольщик! Сдается мне, вы волнуетесь, нервничаете… Так вот, я здесь для того, чтобы вернуть себе и городу украденные вами отражения. Вы поняли?
ЛЕОНИДУС. А если я не захочу вам их отдать? Что украдено - то украдено.
ВИРШИНИНА. Я не собираюсь согласовывать свои намерения с вашими, стекольщик и вор. Я возьму свое силой.
ЛЕОНИДУС. Силой? Силой чего? Разве вам неизвестно, что нет просто силы, есть только сила чего-то? Моя сила - это сила ненависти. Это страшная, разрушительная сила, это мощь! С ней может справиться только сила любви. Но любовь вам недоступна; вы, как и я, не способны любить. Так что, выходит, что и вы - если сильны, то только той же ненавистью. А раз так, наши силы равны. Я ненавижу вас, вы ненавидите меня, мы ведем обоюдочестную игру.
ВИРШИНИНА. Да, вы правы, я ненавижу вас, стекольщик и вор. Ненавижу до отчаяния, до боли... Но почему вы так уверены, что я не способна любить?
ЛЕОНИДУС. Я объяснил вам это еще в прошлый раз: у вас нет сердца.
ВИРШИНИНА. Вы ошибаетесь! У меня есть сердце! Вот оно, здесь! (Дотрагивается до груди.) Вам, конечно, не слышно на расстоянии, но все же прислушайтесь - оно бьется!
ЛЕОНИДУС. Дайте...
ВИРШИНИНА. Но-но, не приближайтесь!
ЛЕОНИДУС. У меня не настолько тонкий слух. Да не трусьте вы: как всякий человек, склонный к поступкам, в действиях я скромен.
ВИРШИНИНА. О, я помню!.. Держите руку, слушайте пульс. (Дает ему руку.)
ЛЕОНИДУС. Да, стучит. Очень часто стучит. Вы не на шутку испуганы, но скрываете это так искусно, что я...
ВИРШИНИНА. Бросьте! Отдайте, отпустите мою руку! Ну же! Скромный в действиях стекольщик! Отпустите!
ЛЕОНИДУС. А если не отпущу?
ВИРШИНИНА. Отпустите, как миленький! Однажды вы обещали, что никогда не попросите у меня большего. А одна рука - какой вам от нее прок!
ЛЕОНИДУС. А я и не прошу большего. И не попрошу, раз обещал. Но, может быть, я возьму это силой, без спроса! (Дергает Виршинину за руку и привлекает к себе.)
ВИРШИНИНА. Тогда я... убью вас.
ЛЕОНИДУС. Смело, черт возьми! Как вам идет смелость!
ВИРШИНИНА. Вы испугались! Я знаю - мужчины для того и придумали комплименты, чтобы прятать за ними свой испуг перед женщиной... Ну, отпустите мою руку! Хватит.
ЛЕОНИДУС. Берите. (Отпускает.) Вы все равно не сможете от меня убежать.
ВИРШИНИНА. Преогромное спасибо. Ну, вы убедились, что сердце у меня на месте? Вот оно! (Показывает на свое сердце.)
ЛЕОНИДУС. Наоборот, сударыня, слева; вы опять запутались.
ВИРШИНИНА. На этот раз запутались вы! Я-то - прежняя, я-то наизнанку не выворачивалась, значит, мои право и лево остались при мне! Они - те же самые, как, впрочем, и все, что я тут вижу.
ЛЕОНИДУС. Мало ли, кто что видит! Все гораздо сложнее, чем вы думаете, В.В. Если вы остались прежней, почему вы тогда не чувствуете перемены окружающего, а?
ВИРШИНИНА. Вам все равно меня не запутать! Вот мое сердце, слева - по нему я ориентируюсь.
ЛЕОНИДУС. Что сердце - мелочь! Там, где время и пространство поменялись ролями, такой архаизм, как ваше сердце, ничего не стоит! Поймите: вы попали в престранное место. Пространство, например, здесь исчисляется минутами, а время измеряется метрами. Здесь, если вы захотите убежать, я догоню вас, как пить дать, и не потому, что быстрее бегаю, а потому, что знаю, в какую сторону надо бежать. Вы же с непривычки обязательно кинетесь не туда. Здесь все наоборот: делаете шаг в мою сторону - и отдаляетесь; пробуете уйти от меня - и сходитесь лоб в лоб. Зеркала, сударыня! Призраки теней, ложь в квадрате. Или в овале?
ВИРШИНИНА. Я не верю вам. Для чего вы придумали этот ваш подложный пролог про иной мир?
ЛЕОНИДУС. Стоп! Ошиблись! Это вовсе не иной мир - не об этом я говорил. Я сказал, что это всего лишь отражение того, нашего мира. В нем все происходит по тем же самым законам, только здесь вы начинаете по-другому все воспринимать. Вот эта вот стеклянная плоскость - она преломляет и обостряет ваши чувства, только и всего! И то на очень короткое время, пока организм не перестроится. Поэтому этот мир и выглядит чуть более нелепым, чем тот; однако, на самом-то деле - разницы никакой! От перемены точек зрения суть вещей не меняется, меняется лишь качество восприятия этой сути. Понимаете меня, сударыня? Всякое отражение есть лишь отражение отражения.
ВИРШИНИНА. Хватит. Так вы признаете, что сердце у меня есть?
ЛЕОНИДУС. Признаю, сердце у вас есть. Но я, когда утверждал обратное, имел в виду не именно сердце как орган, - я выражался фигурально, я хотел сказать, сударыня, что у вас нет души. Я и теперь так считаю.
ВИРШИНИНА. У меня нет души? Час от часу не легче! Как же, по-вашему, может быть человек без души?
ЛЕОНИДУС. Наивный вопрос, наивное удивление, даже не ожидал от вас такого! Вы не беспокойтесь, отсутствие души - это не редкость, тем более, не патология. Это норма. Душа нынче - роскошь, только очень богатые люди могут себе ее позволить. Им-то она нужна меньше всего, но престиж - штука неоспоримая! Или еще душа может заваляться, наоборот, у самого бедного, кому терять нечего. Вы - не из тех и не из других.
ВИРШИНИНА. Вот тут вас совсем занесло, уважаемый мой противник. Вы смешиваете несовместимое - душа, бедность, богатство... В вашем мире, похоже, душу измеряют в рублях, а богатство...
ЛЕОНИДУС. …в душах - абсолютно верно! И нечему удивляться: земное и невесомое так переплелось теперь! Все соприкасается, В.В., и не надо делать вид, что вы ходите, не подминая травы. Чтобы заполучить себе душу, её мало взрастить, её надо еще и отвоевать: сперва отдать под заклад, под проценты, потом нажить капитал - любым способом, - а уж потом только, если хватит средств, выкупить. Но это удавалось пока очень немногим. Хотя истории известны некоторые единичные прецеденты, когда человек, не имевший поначалу за душой ни гроша, так искусно пускал ее в оборот, что потом у него хватало денег не только на то, чтобы выкупить свою душу, но и чтобы прикупить еще две-три про запас. Представляете, как удобно: человек умирает, одна его душа отправляется, согласно заслугам, в Ад, в самое месиво, зато другая преспокойно отдыхает где-нибудь в садах Эдема, в то время как третья снова спускается на Землю, чтобы продолжить дело своего бывшего тела. Забавно?
ВИРШИНИНА. Какая гадость. Зачем вы мне это рассказываете?
ЛЕОНИДУС. Я сбиваю вас с толку. Такова моя тактика. Мы же ведем сражение!
ВИРШИНИНА. Мы уже ведем его?
ЛЕОНИДУС. Конечно, уже давно.
ВИРШИНИНА. Но мы не выбрали оружия!
ЛЕОНИДУС. О, мы выбрали самое страшное оружие - слова! Сила ненависти ни в чем так не проявляется, как в словах - в обыкновенных словах, наполненных самыми низкими чувствами, а еще лучше - лишенных всякого чувства! Вы видели когда-нибудь настоящее поле брани - в буквальном смысле? Вот оно, вокруг нас! Вы чувствуете, как сгущается атмосфера в помещении по мере того, как мы опрокидываем в нее все новые и новые упреки, оскорбления, обвинения и угрозы? Вы чувствуете, как вязко становится от этих слов? Ну, а вы-то что же не нападаете? Где ваши слова? Давайте, обзовите меня как-нибудь пообиднее, у вас это так хорошо получалось, пока вы затворничали в своем подвальчике!
ВИРШИНИНА. Вы все это время подслушивали?
ЛЕОНИДУС. Я подглядывал, сударыня, подглядывал. Подслушивают стены, а зеркала подглядывают.
ВИРШИНИНА. Зачем вам это было нужно?
ЛЕОНИДУС. Чтобы еще больше возненавидеть вас, чтобы лишить себя всех шансов на отступление. То есть чтобы победить.
ВИРШИНИНА. Кого победить, зачем? Вы безумец, безумец - другого имени я вам не нахожу! Я не понимаю - честное слово! - зачем вам так необходимо меня ненавидеть?!
ЛЕОНИДУС. Не понимаете? Вы еще не понимаете? Странно. Вы же неглупая... Да потому, что у меня тоже нет души, потому, что я не умею любить, В.В., я умею только ненавидеть. Потому, что произошло непоправимое - мы с вами встретились! И все пошло наперекосяк!
ВИРШИНИНА. Все поправимо, стекольщик! Отдайте мне отражения, и - клянусь - я навсегда оставлю вас в покое! Идет?
ЛЕОНИДУС. На что мне сдался этот ваш покой! Вы и вправду ничего не понимаете! Мы не могли не встретиться: это было предопределено, понимаете? Но мы с вами совершенно иначе сложили обстоятельства, чем то предполагало провидение! Дело все в том, что я пошел против течения своей судьбы, В.В., и теперь сполна за это расплачиваюсь. И вас беру в долю, потому что...
ВИРШИНИНА. Что?
ЛЕОНИДУС. Потому что я - тот самый герой, которого вы так ждали, который должен был прийти вам на помощь в самую трудную минуту. Но мы оказались по разные стороны терпения: вы - на стороне добра, я - на стороне зла. Видимо, именно это называется диалектикой.
ВИРШИНИНА. Вы? Вы - герой? Вы - мой герой?
ЛЕОНИДУС. Не верите? Да, я один из тех последних трёх рыцарей, о которых вам рассказывал Плачущий Мужчина. Я - тот второй, который переквалифицировался в злодеи.
ВИРШИНИНА. Какой же вы тогда герой?!
ЛЕОНИДУС. Бывший. Среди злодеев немало бывших героев. Вот что, я хочу…
ВИРШИНИНА. Не приближайтесь!
ЛЕОНИДУС. Простите. Я хочу попросить вас о временном перемирии.
ВИРШИНИНА. С чего это? Зачем?
ЛЕОНИДУС. Хочу рассказать вам свою жизнь. Что, если вдруг вы победите меня? Тогда мне это уже никому не придется рассказать.
ВИРШИНИНА. Вот это разумно. Теперь я готова поверить, что вы действительно когда-то были героем. Рассказывайте - обреченный имеет право выговориться.
ЛЕОНИДУС. Давайте присядем. Не бойтесь, я вас не укушу.
ВИРШИНИНА (присаживаясь). Я не боюсь.
ЛЕОНИДУС (тоже садится). Так вот. Есть такие незначительные вещи, которые, тем не менее, решают нашу судьбу - кофейная гуща, замусоленная колода карт, жженый сахар... Что-то подобное распорядилось и моей жизнью, ещё до моего рождения. Гадалки обещали моим родителям, что их сын будет одним из трех последних героев. А родители мои гадалкам верили больше, чем себе. Поэтому десяток репетиторов с малолетства принялись обучать меня наукам и добродетелям, со мной нянчились круглосуточно: учили хорошеньким манерам, праву, фехтованию, стрельбе, танцам и прочей дребедени, которую, как все они полагали, должен уяснить себе каждый рыцарь.
ВИРШИНИНА. Стало быть, наука не пошла впрок.
ЛЕОНИДУС. Пошла, еще как пошла! Уже в трехлетнем возрасте я совершил какой-то мелкий подвиг, о котором тут же с помпой раструбили газеты, - кажется, я защитил одну малолетнюю даму от индюка. Потом я сразился с соседской собакой, оторвал ей хвост, забил лопаткой змею, заползшую в наш двор, и своими руками уничтожил с полсотни пауков, жаб и прочих гадов. За каждую такую победу я получал леденец на палочке или оловянного солдатика. Я был старательным и прилежным. В школе я имел по поведению только отличную оценку - меня ставили всем в пример. У меня выработался инстинкт: всем хамам я, не раздумывая, бил морду, у меня была отменная реакция на подлость. Девочки меня обожали, мальчики меня остерегались, друзей у меня не было... А потом вдруг все поменялось, в один момент. Не могу назвать его прекрасным. Я убил кукушку. У нее было ранено крыло и она не могла взлететь, трепыхаясь в траве. Я подумал, что там змея, схватил палку и стал ею дубасить траву…
ВИРШИНИНА. Случайность.
ЛЕОНИДУС. Ошибка. Ошибки, которые мы совершаем, не бывают случайными, даже если кажутся такими. В ошибках, как ни в каких других поступках, проявляется наша сущность. И вот я посмотрел в лицо своей сущности… И стал сознавать себя. Многое показалось мне неправильным - в моем поведении и вообще в понимании мною и людьми, меня выпестовавшими, самой сути рыцарства. Я стал сомневаться - герой ли я? И эти сомнения так мною завладели, что у меня нарушилась реакция, я стал задумчив, нерешителен, я слишком долго размышлял, прежде чем дать кому-нибудь по морде. Я сделался малохольным. Вместо приключенческих романов углубился в философию, богословие. У меня испортилось зрение, пришлось выписать очки. То есть, я совершенно изменился в своих глазах, а главное - в глазах окружающих. Родители впали в панику, девочкам стало со мной скучно, мальчики перестали принимать меня всерьез, друзей у меня так и не появилось. Но самое интересное то, что я искренне полагал, что вот именно сейчас я себе не изменяю, иду единственно правильной дорогой. Когда кто-нибудь указывал мне на то, что я-де рожден рыцарем, что мое призвание - совершать подвиги, побеждать, давать сдачи и заставлять дрожать всех потенциальных врагов, я спокойно отвечал, что всё это верно и справедливо, дело только в том, что называть подвигами и как понимать победу, каким образом давать сдачи и кого считать врагами. Но меня не понимали. Меня стали презирать, мне говорили, что у меня нет воли, что я - тряпка и ничтожество, не могу постоять не только за кого-нибудь униженного, но даже за самого себя. Тогда я ушел от них, я отправился в жизнь, решив доказать свою правоту на деле и явить свету новый тип героя - рыцаря, приносящего не меч, но...
ВИРШИНИНА. Но что?
ЛЕОНИДУС. Ничего. Ничего мне не удалось доказать. Никто, ни один человек не опознал во мне рыцаря, даже не заподозрил! Все принимали меня за идиота. В лучшем случае - меня жалели и, как убогому, подавали милостыню, а в худшем... В общем, меня так никто и не оценил. Может быть, к счастью. И тогда мое терпение лопнуло, и злоба растеклась по всему моему существу. Я разозлился - на человеческую тупость, на их привычку к стереотипам и мерзкое нежелание смотреть глубже своего сортира! Скоты! Они мерили меня по себе, они даже пробовали учить и поучать меня! Меня - урожденного рыцаря! Кто им вдолбил, что героя нужно воспитывать, кто?! Какой осёл! Героями не становятся, ими рождаются!
ВИРШИНИНА. Значит, вы стали злодеем назло? Из принципа?
ЛЕОНИДУС. Именно так. Мне все надоело. В состоянии аффекта я поклялся всем отомстить, я решил стать-таки тем, чего от меня ждут! А чтобы это было нагляднее, я задумал пойти чуть дальше, утрировать: я решил сделаться не просто рыцарем, а черным рыцарем - что сути не меняет, а лишь выворачивает ее наружу! И я продал душу дьяволу. Не из корысти, не ради каких-то там благ и привилегий, а просто так, в истерике. Я объявил бойкот человечеству. Принялся расклеивать по миру объявления: "Недорого продам душу". Но почему-то моя душа никого не заинтересовала! Тогда я вовсе возненавидел себя, я стал сам себе противен: насколько же надо быть непрактичным, чтобы не смочь продать самый ходовой товар! В тот момент я увидел свое отражение в зеркале, во мне сработал прежний, полузабытый инстинкт и я, не раздумывая, со всей силы врезал по зеркалу кулаком! Дальше последовала самая банальная мизансцена: зеркало лопнуло, а из дыры вылез некто.
ВИРШМНИНА. Черт…
ЛЕОНИДУС. Бес.

Появляется МЕЛОЧНЫЙ БЕС - горбатенький, небритый, нечесаный, в протертой кожаной куртке и с хвостом.

БЕС. Здравствуй, Лёнь. Извини, что без предупреждения, время - не деньги, сам понимаешь!
ЛЕОНИДУС. Вы кто? (Достает и надевает очки. Всматривается.) Вы ко мне?
БЕС. К тебе, Лёнь, к тебе, по объявлению. По твою душу я, понял-нет?
ЛЕОНИДУС. По объявлению... Ну да... только... вы извините, но я...
БЕС. Оп! Передумал! Ха-ха-ха! Не, Лёнь, так не пойдет, такие вещи не передумываются. И потом, мы такую отступную предвидели, так что - не обижайся - подстраховались: собрали на тебя кой-какой материальчик - вот такенная папка, одних объявлений штук сто. Так что, ты наш теперь, помазанный. Поймался ты, Лёнь. Понял-нет?
ЛЕОНИДУС. На чём же вы меня поймали?
БЕС. Ой, на многом, Лёнь, на многом. А ты думал - чистенький? Мы, Лёнь, если нужно, любого человечка найдем на чем поймать: тени и праведники отбрасывают. А ты давно у меня под колпаком, в парнике, как говорится. Я только выжидал, пока ты дозреешь. Но ты - парень с умом, дошел быстро, прямой наводкой, без околичностей... Конечно, если хочешь повыпендриваться, мы папочку ту оприходуем, как надобно. А если ты человек деловой, то сговоримся по самому хорошему, обоюдовыгодно. Понял, Лёнь?
ЛЕОНИДУС. Понял... Ну что ж делать... Я даже не знаю... (Решается.) Придется...
БЕС. Вот это разговор! Вот это по-нашему!
ЛЕОНИДУС (озлясь). Ладно. Что надо? Какие формальности? Что подписать?
БЕС. Э-э-э! До чего же вы, люди, хитрые, блин! Все вам бумажки какие-то, подписи! Нет уж, мы теперь тоже черти ученые, мы теперь сразу душу забираем, до смерти не ждем - слишком жирно! Бывало - подпишет какой-нибудь фраер договор, а потом раскается и начнет прятаться от нас, грешки замаливать в какой-нибудь церквухе. Ищи его, свищи! Это сейчас мы уже к ладану попривыкли, попринюхались, а тогда ой как трудно было вас, стервецов, из монастырей выкуривать! Сколько наших полегло, пока иммунитет выработался! Так что, Лёнь, ты мозги-то мне не цементируй, дело простое: ты берешь свое, я беру свое, и расходимся до лучших времен, то есть навсегда!
ЛЕОНИДУС. А как же я без души жить буду?
БЕС. Как? Да как все бездушные! Ты чего, Лень? Ты меня удивляешь, блин! Ты думаешь, ты один такой, редкий? Да ты приглядись, разуй глаза, очкарик! Людей без души - полно. У одних - никогда не было, другие её того... просеяли, как говорится. Без неё же легче! С душой-то - переживания, маета, а без души - вечный праздник, воля вольная! Не говоря уже о мелких всяких выгодках. Налоги, например, не надо платить за свою душу населения. Я тебе по этому поводу и справочку дам: мол, от налога на душу населения пожизненно освобожден за неимением таковой. Вот, держи сразу, видишь - всё путем: печать с рожками, подпись с хвостиком. Документ, блин.
ЛЕОНИДУС. Где ж такую справку примут! Она ж, небось, в людских учреждениях не действительна.
БЕС. Зачем так обижаешь, Лёнь! В них, в людских-то, как раз и действительна! У нас-то - я тебе уже говорил - справок не уважают, у нас всем верят на слово, а справки - это для вас. Да с нашей, блин, дьявольской печатью тебя любой чиновник без очереди примет! В ваших учреждениях - сплошь наши люди. Нам водохлебы не нужны, мы все больше власть имущих вербуем, это нам выгодней. Так что, Лёнь, у нас здесь все схвачено, понял-нет? Руки у нас ого-го какие длинные! А волосатые какие - во, видал!
ЛЕОНИДУС. Вижу, волосатые. А вот хвост, позвольте заметить, веревочный почему-то.
БЕС. А, разглядел, очкарик! Веревочка, верно. Да это так, для понту, надо же имидж поддерживать, авторитет, блин... Хвосты у нас, Лёнь, больше не растут - атавизм это. Да и рога отпали за ненадобностью. Мы ведь эволюционируем, вперед движемся по законам природы, в отличие от некоторых. Уже разница между чертом и человеком почти что сошла на нет. (Отвязывает от себя веревку, дает ее Леонидусу.) Так что, держи эту веревку на память - может, пригодится когда. (Подмигнул и усмехнулся.) А что до душ, Лёнь, так на них нынче спрос невелик, потому как предложений очень много. Поэтому ты, Лёнь, лучше не торгуйся: никому твоя тщетная душонка не нужна, считай, что тебе крупно повезло. Понял-нет?
ЛЕОНИДУС. Что же вы предлагаете взамен? Деньги?
БЕС. Ой, только не деньги, Лёнь! Деньги - вещица проходная и безнадежная. Власть - вот вечная валюта! Была бы власть, а денежки к ней всегда приложатся. Маленькая власть - маленькие денежки, большая власть...
ЛЕОНИДУС. Власть надо удерживать.
БЕС. Э, Лёнь, мы о разных вещах толкуем! Я не о той власти говорю, о которой ты подумал; земная власть кончается, как пачка сигарет, понял? А вот волшебная власть, власть над вещами и их сущностями - то другое дело! Это - да! Это - силища! Вот посмотри, Лёнь: фирменный волшебный агрегат - чудо-ранец. (Достает откуда-то из воздуха ранец.) Портфель, значит, с лямочками. Дает абсолютную безграничную власть над стеклом. Оцени!
ЛЕОНИДУС. Почему именно над стеклом? На что мне стекло? Я же не стеклодув!
БЕС. Лёнь, ты опять меня не понял! Власть - она над чем угодно хороша, если с умом подходить. Ты и стеклодувом можешь быть, можешь - стекольщиком, зеркальщиком, оптиком-очковтирателем, с таким портфелем это никакого труда не составит, знай качай деньги. Это же не авоська, блин, это чудодейственный ранец! Насос для кошельков и карманов. В него можно просто битого стекла напихать, потом задумать желание - и в нём уже драгоценных камешков под самые застежки! Смотри! (Берет со стола графин, разбивает, запихивает осколки в ранец, а затем демонстративно вытряхивает из него бриллианты.) Да, бриллианты, Лёнь. Держи, пробуй. Товар штучный, оригинальный, старинной германской работы, аналогов не имеет. Оценил?

Леонидус принимается рассматривать ранец и камни, а бес тем временем достает из-за разбитого зеркала грязный белый халат, надевает его и вынимает из кармана щипцы.

ЛЕОНИДУС. А щипцы зачем?
БЕС. Сейчас душу вынимать из тебя буду, Лёнь. Наркоза, Лёнь, нету - ты вот хлебни спиртику из моего копытца, и по рукам! Ну?
ЛЕОНИДУС (решаясь). А! Чтоб там пусто было! По рукам! Пропадай всё к чертям собачьим!

Выпивает из копытца. Откуда ни возьмись появляется кресло - типа зубоврачебного.

БЕС. Присаживайся, Лёнь, будь как дома.
ЛЕОНИДУС. Но... это, вроде, женское кресло-то...
БЕС. Дурень ты! Это - как раз мужское! И чему тебя учили столько лет, блин! Садись. Очки снимай!
ЛЕОНИДУС. А инструмент-то стерильный? Руки-то вы хоть вымыли?
БЕС. Обижаешь взаправду, Лёнь! Инструмент знатный, инквизиторский, сам в котле кипятил. А руки умыть мы завсегда успеем... Да чего ты трясешься-то? Расслабься, Лёнь, а не то больнее будет. Да ты рот-то закрой, я ж не зубы тебе дергать собираюсь. Душу - ее только через глаза поддеть можно, ухватить. Ты открой глазки-то! Вот так. Тут ничего сложного, что-то вроде рыбалки - бросаешь наживочку и ждешь, пока клюнет.
ЛЕОНИДУС. А вы бросили уже?
БЕС. Бросил, Лёнь, зашвырнул глубоко-глубоко. А ты и не заметил, дурашка!

Бес заслоняет Леонидуса, нависает над ним и начинает делать "операцию".

ЛЕОНИДУС. А как же...
БЕС. Тс! Цыц! Клюет! Подсекаем!
ЛЕОНИДУС. А-а-а! Глаза!
БЕС. Не дрейфь! Я знаю, что делаю! Я тебе стеклянные глаза вставлю, будешь без очков все насквозь видеть!
ЛЕОНИДУС. Больно! Не вижу ничего!
БЕС. Поздно, Лёнь, поздно, договор заключен, сейчас кровью скрепляется!
ЛЕОНИДУС (дергается). Остановите! Откройте! Я не хочу! Я передумал!
БЕС. Да не дергайся, блин! Больнее ж будет! Сейчас я ее подцеплю, драгоценную! Только бы не сорвалась! Да ты не моргай так, не моргай, слепни в оба!
ЛЕОНИДУС. Мама! Мамочка! (Прочь летят очки.)
БЕС. Вот она, родная! Ну!
ЛЕОНИДУС. Нет, я не хочу! Я не могу! Помогите!
БЕС. Черт! Сорвалась, ушла! Что ж ты, блин, Лёнь, как маленький! Ты мужик или кто! Теперь ее из пяток выталкивать придется! А-ну, снимай обувку, переворачивайся вниз головой! Да быстрее, быстрее, блин, как неживой! Заткнется ведь в самые мозоли - никакими пытками её потом... Эх, пропадет же товар! Ни тебе, ни мне! (Заставляет Леонидуса перевернуться вверх ногами.) Ну, вот так, умница, теперь потерпи, сейчас я её током шугану!

Включает сбоку у кресла какой-то рубильник. Леонидуса начинает трясти со страшной силой. Бес бегает вокруг него, срывает с себя халат и накрывает им нечто невидимое, вырвавшееся из стекольщика. Под халатом бьется и трепещет душа...

БЕС. Ап! Есть! Вот она! Попалась, долгожданная! Ух ты тепленькая моя, ух ты мяконькая моя, уж мы из тебя сделаем такое! Ну-ну, успокойся, смирись, душечка, все позади... Ну, Лёнь, дело сделано! (Леонидус лежит в шоке и не может вымолвить ни слова.) Ничего, Лёнь, сейчас шок пройдет, оклемаешься. Денька два не ешь ничего, только пей, не закусывая, понял-нет? Тогда отдушина быстро затянется, я ее железякой-то тебе прижег, так что должно обойтись без осложнений. У меня лапа-то уже меткая! Очки можешь выкинуть: глаза я тебе подправил, все плюсы в минусы перевел и наоборот. (Запихивает завернутую в халат душу себе за пазуху.) Ой, блин! Колется, малявка!.. Колючая у тебя душа, Лень… была! Наслаждайся теперь, отдыхай. Кажется, всё... Ну, я пошел. (Заходит в зеркало, оборачивается.) Да, самую приятную-то вещь я тебе сообщить забыл! Ещё одна выгодка: любить тебе теперь никого не надо. Не сможешь ты любить без души-то. И хорошо, правда? Ты теперь сам себе хозяин, безупречно свободный человек... Ну, пока, Лёнь! Прощай, не поминай всуе! Если что - мы тебя найдем. Если понадоблюсь - найди меня; имя мое простое - Легион Легионыч. Запомнил-нет? А? Чего молчишь-то? Ну ладно...

Бес исчезает в зеркало. Виршинина подходит к Леонидусу, помогает ему перевернуться, рукавом вытирает испарину со лба.

ВИРШИНИНА. Больно?
ЛЕОНИДУС. Вспоминать - больно. А тогда было... пусто как-то. Внутри и снаружи - одна пустота. Все как будто потеряло смысл, все опрокинулось. Я так двое суток ногами вперёд и пролежал - ничего не хотел, ничего не ждал, не вспоминал ни о чём. И наказа чертова, конечно, не выполнил - не ушел в запой, пустил всё на самотёк. Вот рана-то у меня и не затянулась, стала кровоточить, нарывать. Тогда и всплыла боль, нестерпимая такая... Да он, видать, еще и нахалтурил - неаккуратно душу вынул, не всю, у самого корня надломил.
БЕС (высовываясь из зеркала). Это не мой просчет! Это душа твоя виновата - что ж она хвостик-то с перепугу отбросила! Колючка чертова!
ЛЕОНИДУС. Он вообще меня надул. Я же думал: это нормальный дьявол, а это какой-то мелочный бес оказался, перекупщик.
БЕС (опять высовывается). Вы про меня? Ну да, перекупщик, мелочный бес узкой специализации - по стеклянным предметам.
ЛЕОНИДУС. Я потом навел о нем справки. Он по дешевке скупал души у таких вот растяп и разгильдяев, а после перепродавал втридорога высшей чертовщине. Сильно преуспел в этом: сбил себе капитальчик, купил домик в Раю и все такое прочее...
БЕС. Да, блин, капитальчик, капиталишко... А что? Вы же меня тоже поймите, ребята: я сколько веков живу - ничего, кроме этой вонючей преисподней, не видел! Вам хорошо, вы - былые люди, вы не знаете, что такое бессмертие! У вас память - и та короткая! Все вам подано: выбирай - не хочу! Хошь - живи, хошь - умирай, хошь - в Ад, хошь - в Рай, хошь - заново рождайся! А у меня - никакой перспективы, два измерения! Меня к Раю даже на километр не подпускали! Даже одним глазком взглянуть - ни-ни! Не положено - грязен! Мне и умереть-то нельзя, чтобы родиться хоть разочек кем-нибудь другим - хоть бы свиньей, хоть бы ящерицей, я уж о птичках и одуванчиках и не заикаюсь! Нет, вот только одно: стой с веслом у котла по двенадцать часов в сутки да на свехурочных в грязном белье копайся! Весь провонял за вечность-то... А мне ведь тоже разнообразия хочется! Я ведь тоже существо, тоже тварь божья, поняли-нет? Вот и пустился во все тяжкие! Так что вы, ребята, сперва вникните, разберитесь, а потом уж осуждайте!
ЛЕОНИДУС. Я ему вникну! Так вникну! Я эту сволочь еще достану когда-нибудь, я ему расстрою его райскую жизнь!
БЕС. Не достанешь, не достанешь! Руки коротки! (Исчезает.)

Виршинина приподнимает Леонидуса и помогает ему сесть.

ЛЕОНИДУС. Мерзость... Знаете, В.В., если бы вы, так называемые добрые, нам, так называемым злодеям, не мешали постоянно, мы бы давно уже сами друг друга изничтожили. Остался бы один - самый сильный, да и тот недолго бы продержался - под конец сам бы себя съел. Но вам же обязательно надо всегда встрять!
ВИРШИНИНА. Если бы все было так просто... Рассказывайте дальше.
ЛЕОНИДУС. Дальше... Стал у меня этот душевный обломок саднить и кровоточить. Как только я его не лечил, чем не заговаривал - никакого толку. Плюс к тому - нарыв образовался. Видеть-то я действительно глубже стал, да отдушинка эта до того мелкая была, юркая, как червячок, никак к ней не подобраться, рентгеном - и то её не высветишь. И так она внутри гнездится, так жжет, что хоть на стены бросайся! И вдруг я понял, чего моя боль требует, - злодеяний! Попробовал - помогло! Ну и пошло-поехало, пристрастился. Кое-как приглушил боль разными подручными средствами - предательства, клевета, грабежи, разбои, прочие жароутоляющие, о которых вам вообще лучше не слышать. Остаток души атрофировался, ранка затянулась, нарыв спал, но все равно ноет периодически, особенно к хорошей погоде. Теперь вы понимаете? Я просто физически не могу не причинять зла. Я ничего от этой дурацкой сделки не выгадал, одни неприятности. Знаете, быть злодеем - не так уж легко.
ВИРШИНИНА. Быть - вообще нелегко, кем угодно, особенно собой. (Отходит от Леонидуса.) Вы во всем виноваты сами, стекольщик. Больше никто.
ЛЕОНИДУС. А я никого другого и не виню. Но иногда, бывает, я мщу...
ВИРШИНИНА. Кому?
ЛЕОНИДУС. Всем. Подросшим девочкам, повзрослевшим мальчикам, себе... Хорошо еще, что у меня нет друзей - вот кому бы я отомстил страшнее всего!
ВИРШИНИНА. Им-то за что?
ЛЕОНИДУС. Вот именно за то, что их нет! Месть - самое эффективное болеутоляющее для сломанной души. Запомните это, В.В., вдруг пригодится!
ВИРШИНИНА. Вы говорите ужасные вещи.
ЛЕОНИДУС. Да, и не только говорю. Иногда я сам себе ужасаюсь - в минуты слабости. Но такие минуты, в конечном счете, делают меня сильнее, после них я начинаю сильнее ненавидеть! Всех скопом и каждого в отдельности! Ведь кто я теперь такой? Я нынешний - это то самое, чего все они от меня хотели, я - воплощение их убогих надежд и чаяний, я - их герой! И нечего на меня пенять!
ВИРШИНИНА. Бывший герой.
ЛЕОНИДУС. В том-то и дело, что не бывший, а настоящий! Самый настоящий!
ВИРШИНИНА. Перестаньте… Во всем этом есть какая-то чудовищная подмена, какой-то дьявольский подвох…
ЛЕОНИДУС. Чувствуете? Это начинается то, о чем я вас предупреждал в начале. Зеркала затягивают тех, у кого нет души.
ВИРШИНИНА. Но неужели нет никакого средства, чтобы вернуть душу? Ведь у вас её, можно сказать, насильно отняли, вас зашантажировали!
ЛЕОНИДУС. Какое там насильно! Я и не сопротивлялся почти, так только - поломался слегка, для приличия. Вы же все видели!
ВИРШИНИНА. Но у вас же остался этот хвостик, корешок! Может быть, можно его как-нибудь взрастить... В конце концов, привить чужую душу!
ЛЕОНИДУС. Невозможно - кто на это отважится! Видите ли, у меня душа очень редкой группы. Вы, должно быть, этого не знаете, но души - они как облачка, маленькие сгустки пара, и все похожи на разных зверушек. Моя была похожа на ежа. Это очень редкая конфигурация - облако в иголках! Я встречал лишь одного человека с подобной душою - вас, В.В.
ВИРШИНИНА. Меня? Вот как... Но вы же говорите, что у меня души тоже нет?!
ЛЕОНИДУС. Говорил. Я вообще с вами слишком много говорю... Послушайте, я очень хорошо вижу - вижу то, о чем другие и не догадываются. Но иногда мне кажется, что я вижу только иллюзии; их так много вокруг меня, они всё заслонили. Только однажды я вспомнил, что такое реальность без прикрас и без ужасов - свободная легкая реальность. Это случилось, когда я увидел вас - тогда, у зеркала. Я почувствовал, как время разворачивается, как всё движется вспять, к своим исходным местам. Я почувствовал обратимость упущенного. У меня даже голова закружилась, я снова стал плохо видеть - никогда не думал, что это так здорово! А потом - поцелуй... Вот тогда я почувствовал всю эту иллюзорность, мне даже показалось в тот момент, что нет никаких бесов, волшебников, душ, похожих на зверушек, чудо-ранцев, стекол из дыхания... И я готов был уже это запомнить и осознать... О, если бы вам тогда показалось то же самое!..
ВИРШИНИНА. Вы же тогда ничего мне не объяснили. Вы, наоборот, вели себя так вызывающе, а слова ваши были столь бессвязны, что я...
ЛЕОНИДУС. Объяснять не имело смысла, ведь вы все равно не чувствовали главного. Объяснения в чувства не приводят.
ВИРШИНИНА. Вы предлагали мне драгоценности, вы меня оскорбили!
ЛЕОНИДУС. Я вынужден был использовать все возможные методы.
ВИРШИНИНА. Вы противоречите себе, стекольщик! Разве объяснения - не метод?! Чем они невозможнее дешевого подкупа? А? У вас просто смешались в голове все понятия, извратились все ценности! Видимо, вы приняли слишком много болеутоляющего, вы переутолили свою боль! Так можно подвинуться рассудком.
ЛЕОНИДУС. Можно. Мне теперь все можно... Это моя последняя сказка, мне все равно.
ВИРШИНИНА. Последняя сказка?
ЛЕОНИДУС. Последняя. После всей этой бесовской процедуры у меня наступило ощущение обреченного отчаяния. Я бродил по ночным улицам и искал свою смерть. Но мне навстречу никто не попадался. Случайные прохожие, припозднившиеся парочки - все полуночники обходили меня за квартал. Даже грабители чуяли неладное и убегали, даже черные кошки серели и прятались по подвалам, боясь перебежать мне дорогу. И вдруг нашелся какой-то бешеный материалист - сам вышел мне навстречу, даже не подумав испугаться!
ВИРШИНИНА (что-то припоминая). Это был… врач?
ЛЕОНИДУС. Откуда вы знаете? (Виршинина неуверенно пожимает плечами.) Да, это был подпольный врач. Он-то и сказал, что со мной скоро произойдет последняя сказка.
ВИРШИНИНА. А врач этот... он был - цыган? Нет?
ЛЕОНИДУС. Да…
ВИРШИНИНА. Точно! Я эту историю уже слышала... Или видела? Я даже помню лицо этого врача. Откуда? Не пойму, не могу вспомнить - где, при каких обстоятельствах?
ЛЕОНИДУС. Странно. Хотя... Да нет, ничего, в общем-то, странного. Всё вполне объяснимо.
ВИРШИНИНА. Так объясните!
ЛЕОНИДУС. В.В., вы должны наконец уяснить важнейшую вещь: мы с вами - не случайные знакомые, хоть и враги! Скорее всего, мы предназначались друг для друга, мы были задуманы, как две половинки одного цельного мира. Понимаете? И только по иронии случая, по какой-то профанации закономерности нас соединила ненависть, а не любовь. Вернее - разъединила. И наш мир перевернулся... Я многое о вас узнал и понял за это время - я не упускал вас из виду, я постоянно наблюдал за вами сквозь зеркала. Я знаю о вас все! Немудрено, что и вам известны кое-какие подробности и даже лица из моей жизни. ВИРШИНИНА. Страшно подумать, что кто-то знает о тебе всё. Всё! Тогда мне становятся ясны истоки вашей ненависти. А вы… вы возненавидели меня с первого взгляда?
ЛЕОНИДУС. Не знаю... Первым взглядом я увидел не вас, а ваше отражение. Поэтому моя первая реакция была неадекватна. Это была не ненависть.
ВИРШИНИНА. Как вы мне надоели, стекольщик! Как я устала от этой несоразмерно растянувшейся сказки! От этих разговоров вместо действия! Что за жизнь! Герои - ноют, вместо того чтобы проявлять храбрость и благородство, злодеи - читают мораль, вместо того чтобы разорвать в клочья.
ЛЕОНИДУС. Хорошо. (Подумав.) Хорошо, будем считать, что перемирие закончено. Продолжим наше сражение!
ВИРШИНИНА. Не сражение, а драку. Продолжим!
ЛЕОНИДУС. Ага, вот и вы завелись! Значит, дело идет к развязке. Сейчас я нанесу вам последний удар - и всё будет кончено.
ВИРШИНИНА. Попробуйте. Только я еще довольно крепко стою на ногах.
ЛЕОНИДУС. Лучше бы вы присели.
ВИРШИНИНА. Это почему?
ЛЕОНИДУС. Потому что сейчас я скажу вам главное.
ВИРШИНИНА. Говорите, я выстою.
ЛЕОНИДУС. Посмотрите на себя, В.В.
ВИРШИНИНА. Я не могу этого сделать, причем именно по вашей милости. (Показывает на разбитое зеркало.) Верните мне зеркала и я посмотрю на себя.
ЛЕОНИДУС. Не верну. Я именно для этого украл их. Я хочу, чтобы вы посмотрели на себя без посредства этих лицемерных стекол. Посмотрите на себя прямо.
ВИРШИНИНА. Я не понимаю, что вы от меня хотите.
ЛЕОНИДУС. Хорошо, тогда смотрите на меня. Я - ваше отражение, ваша фантазия, ваша упущенная возможность. Что вы пробудили во мне? Ненависть. На что вы вдохновили меня? На преступление. Во что превратили вы нашу сказку? В трагедию. И вы считаете себя положительной героиней?
ВИРШИНИНА. Я не хотела… Мне было больно.
ЛЕОНИДУС. Всем бывает больно. И героям, и этим бедолагам - искуствоиспытателям, всем! Даже зеркалам бывает больно, В.В. Они просто звенят от боли, когда видят нас, нам подобных. Только мы не чувствуем этого. Мы по привычке смотримся в них, отражаем, подражаем, корчим рожи, строим глазки, иногда даже переговариваемся и - млеем от удовольствия, балдеем от своего отражения, принимая его за себя! Зеркало - единственное реальное волшебство, единственная чудо-вещь наяву, как не потерять от него голову! Особенно, если эта голова так недурно в нём выглядит! Но, бывает и так: кто-то из нас не рассчитает своих сил, размахнется, да и даст с размаху о зеркало; стекло вдребезги, а за ним-то - ничего! Вы не рассчитали сил, В.В., вы слишком широко размахнулись...
ВИРШИНИНА. Всё, о чем вы говорите, никоим образом не относится к нашему с вами частному делу.
ЛЕОНИДУС. К делу - нет, но к его сути - да. Мы говорим о наших душах, об этих милых ёжиках, которых мы превратили в дикобразов...
ВИРШИНИНА. Полноте, на свете есть люди гораздо хуже нас.
ЛЕОНИДУС. Да, есть, но у них нет душ, одни отражения! Поэтому и спроса с них никакого. А нам были даны души самого высшего сорта, самого высокого полета - живые, емкие души! А мы променяли их на стекляшки, на стишки, на прихоти и на умение укусить побольнее! Свою любовь мы променяли на пустоту, в которую быстро натекла желто-бурая ненависть!
ВИРШИНИНА. Да с чего вы взяли? Откуда вы можете знать, что мне было дано? Вы же совсем не знаете меня!
ЛЕОНИДУС. Знаю. Фокус в том, что у людей не может быть секретов от зеркал. Если пристально в них вглядываться, они отражают и прошлое.
ВИРШИНИНА (опускается на стул). Достаточно, перестаньте.
ЛЕОНИДУС. Сейчас перестану. Только сначала добью вас.
ВИРШИНИНА. Добьете? Добивайте. Чем же вы это сделаете?
ЛЕОНИДУС. Правдой - вот чем. Вы действительно никуда не перемещались, В.В. Нет никакого зазеркалья, нет никакой амальгамы. Вы всё там же, вы та же. Возможно, и душа у вас есть, но это неправильная душа, она не способна никого согреть, она может только околдовывать и дурачить. Мне этого не надо, я не хочу вашей души.

Хватает со стола кукушку, кидает её на пол и ударом сапога разбивает вдребезги. Пауза.

ВИРШИНИНА. Как долго длится это мгновение... Недавно мне приснился страшный сон, что-то очень жуткое. Я от страха проснулась - кругом темно, тихо. Мне стало еще страшнее, хотя причину того сонного страха я уже забыла. В памяти осели только обстоятельства. И вот я лежу и всего боюсь: боюсь пошевелиться, боюсь открыть глаза. Понимаю, что всё это - чушь, детский сад, а внутри меня так и дрожит. Хочу перевернуться на другой бок или подушку сменить, чтобы это унизительное чувство исчезло, но даже моргнуть не решаюсь. И тут вдруг я понимаю, что есть только один способ этот страх преодолеть: закрыть глаза, восстановить все обстоятельства сновидения, вернуться в него и постараться напрямую, лоб-в-лоб столкнуться с причиной страха, с его источником. Чтобы победить его в открытой схватке. Понимаете? Не убегать, не прятаться под одеяло... Вернее, наоборот, от тьмы не прятаться в свет: искусственный свет не спасает от реальных кошмаров... И вот я закрываю глаза, настраиваюсь на то, что сейчас опять увижу это нечто, и… ужаса как не бывало! Он растаял, исчез. Я спокойно уснула, а в тот сон вовсе, кажется, и не возвращалась больше - за ненадобностью.
ЛЕОНИДУС. Может быть, именно сейчас вы и вернулись в тот сон.
ВИРШИНИНА. Похоже на то. Но мне уже не страшно. Вы не умеете пугать.
ЛЕОНИДУС. Это вы не умеете бояться. У вашего страха слишком маленькие глаза, В.В. Я завидую вам. Жаль только, что зависть моя бесцветна.
ВИРШИНИНА. Наш поединок окончен?
ЛЕОНИДУС. Думаю, да.
ВИРШИНИНА. Кто же победил?
ЛЕОНИДУС. Думаю, никто.
ВИРШИНИНА. Значит, победила ненависть...
ЛЕОНИДУС. Ненависть победить не может.
ВИРШИНИНА. Странно все-таки: все сказки в мире - о любви, а наша - о ненависти. Это обидно.
ЛЕОНИДУС. Может быть, и наша - о любви. Только мы глядим на неё с другой стороны. Мы же стоим против света.

Леонидус подбирает с пола смирительную рубашку, подходит к Виршининой и пытается надеть рубашку на нее. Виршинина упирается. Леонидус не уступает - пытается завязать рукава на спине Виршининой и в результате этих действий вдруг заключает ее в объятия. Пауза. Некоторое время Виршинина и Леонидус стоят обнявшись.

ВИРШИНИНА. Вы мне очень ненавистны, стекольщик Леонид Леонидус. Очень.

ЛЕОНИДУС отходит от Виршининой, держа рукава смирительной рубашки в своих руках. Рукава растягиваются на половину сценического пространства. Так они и стоят друг против друга - Леонидус и Виршинина - и он держит ее, будто за руки, за длинные несуразные рукава.

ЛЕОНИДУС (почти нежно). И я вас ненавижу всем существом. Вы стали мне еще ненавистнее, чем раньше.
ВИРШИНИНА. Тогда забудьте меня.
ЛЕОНИДУС. Боюсь, что это невозможно.
ВИРШИНИНА. Не бойтесь. Забудьте.
ЛЕОНИДУС. Невозможно: наша ненависть не позволит сделать это. Чувства обостряют память - они раскрашивают события тысячью немеркнущих оттенков. Я не забуду вас, увы, как, впрочем, и вы меня...
ВИРШИНИНА. Вы вернете отражения?
ЛЕОНИДУС. Верну. Они уже на месте, осталось только восстановить зеркала. Но у меня есть одна просьба: ничего больше не ищите! Ничего и никого. Всё, что вы можете найти в этой жизни, - это я. Но я хочу, чтобы мы с вами больше никогда не встретились.
ВИРШИНИНА. Хорошо. Я больше ничего не буду искать. (Сбрасывает с шеи скомканную смирительную рубашку.) Ничего и никого. Только... что же мне тогда остается?
ЛЕОНИДУС. То, что вы искали - отражения.
ВИРШИНИНА. Разве я их искала? Я искала вас.
ЛЕОНИДУС. Меня? Вы искали меня… Странно. (Выпускает рукава из рук.) У вас есть спички?
ВИРШИНИНА. Кажется, есть, одна. Вот там, на столике.
ЛЕОНИДУС. Посветите мне напоследок, я тут у вас слегка намусорил... Что-то совсем стемнело, видимо, к холодам...

Стремительно темнеет. Леонид Леонидус принимается ползать по полу и собирать в ранец останки кукушки, обрывки бинтов, очки, веревку, смирительную рубашку, осколки… Виршинина зажигает спичку. Леонидус прерывается - и они смотрят друг на друга.

ВИРШИНИНА. А если мы всё-таки встретимся? Мир становится все теснее...
ЛЕОНИДУС. Не встретимся. Мир не так уж тесен - в нём можно спрятаться даже от себя.

Спичка гаснет, становится совсем темно.

Картина 9. ЭПИЛОГ.


Ресторанчик. За стойкой дремлет Хозяйка. В углу за столиком смакует пиво Цыганский Врач. На переднем плане за столом сидит Человек-Слово, просматривая газету.
Часы без кукушки отбивают семь часов вечера: пробив шесть раз, они умолкают и, лишь когда на лестнице появляется Человек-Дело, раздаётся седьмой удар.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. И как это вам опять не удалось опоздать, коллега? Как это у вас так ловко получается?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (спускается). У меня хорошие отношения со временем, коллега, деловые отношения. Просто оно мне кое-чем обязано.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот как? И чем же?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да так, знаете ли... Однажды я имел возможность убить часок-другой, да чего-то не стал, сжалился. Это, кстати, был единственный случай в моей практике, когда я не сделал того, что мог. Вот с тех пор мы со временем - побратимы.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да, история вполне в духе всех историй нашей губернии. Вы прижились здесь, коллега. Я поздравляю вас с этим и… сочувствую.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. По этому поводу можно бы и выпить - а, коллега? Эй, хозяюшка! Дайте-ка нам выпить!
ХОЗЯЙКА. Чего изволите? Небось, кагора?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да какого там кагора! Давайте водки! И расскажите нам какую-нибудь сказочную новость, вы так здорово рассказываете!
ХОЗЯЙКА. Да какие там нынче новости-то! Все благополучно, все хорошо, а подробности вы и сами знаете. Если всё хорошо, то без новостей - оно и спокойнее. Водочку-то чем закусывать будете?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Хочется квашеной капусты - огромное блюдце! А?
ХОЗЯЙКА. Это запросто.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Похоже, вы сегодня в хорошем настроении, коллега. Что такое случилось?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да ничего особенного, просто радуюсь, что все так хорошо закончилось!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А что закончилось?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да всё! Зеркала опять заработали, сквозняки прекратились, губернатор пришел в себя, пьесу господина драматурга собираются ставить в театре! Разве мало поводов?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да, достаточно...

Хозяйка приносит блюдо с капустой и графин водки.

ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ну и слава Богу! За всех, коллега! За общее незатейливое благополучие!

Выпив до самого дна и закусив, Человек-Дело достает из кармана часы и бережно подводит их.

ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вы починили часы?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да, вставил новое стекло - противоударное, водонепроницаемое и пуленепробиваемое. Тоже, кстати, повод. Хотите взглянуть?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (рассматривает часы). Ничего, увесистая вещица. А вообще-то я в этом ничего не смыслю, я к вещам равнодушен.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Зря, коллега! Деловому человеку без любви к вещам никак нельзя! Вещь - это ведь и есть воплощенное дело. Да вы гляньте - разве часы? Это чудо, а не часы! Ну согласитесь!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ну да, да, штука хорошая.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Штука! Ничего себе! Товар редкостный, оригинальный, старинной французской работы, аналогов не имеет. Так меня уверяли... Что вы так на меня смотрите?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Ничего, показалось...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А посмотрите, как стекло искусно вставлено! Этот наш щелкунчик -действительно мастер! Уважаю!
ХОЗЯЙКА (встревает). Да он умница, Леонидус Леонид! Вы только на витрину взгляните, господа пригожие, - как он ее отделал! Можно теперь и не класть в неё ничего: один только натуральный блеск всех притягивает! А зеркала! Как отполированы! В них же теперь приятно глядеться! Золотые ручки! Жаль, что он уехал…
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не пропадет - у него и карманы тоже золотые.
ХОЗЯЙКА. Только вот, чую, придется мне полный ремонт затевать, чтобы вся эта стекловщина не выбивалась из картинки-то. Вот сижу и думаю всё: чем бы стены оклеить, какими обоями? Какого колеру?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Покрасьте их в черный цвет.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Зачем так мрачно, коллега!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (нервно). Ну тогда - в розовый!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вы сегодня не в духе. Не надо так, ей богу! Давайте выпьем водки! Ну! Нас ждут великие дела!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Это вас ждут дела, коллега, а меня ждут великие слова. Может, и великие, но - слова. Поэтому у нас с вами ничего и не получилось.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Это вы про что?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Про то, коллега, что наш с вами деловой союз распался. Я очень ценю вас как человека, как друга, но дела у нас не заладились. Вы так скоро отвлеклись от намеченных планов! И тем не менее - я понимаю вас, мне очень знакомо это состояние... (Выпивает.) Вы всё бываете у Виршининой?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Почти каждый вечер.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Понятно. Кстати, как она? Почему вы ни словом о ней не обмолвитесь?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да так как-то... Чтоб не сглазить. С ней все хорошо, все отлично. Уверяю вас!

ЦИГАНСКИЙ ВРАЧ оборачивается к собеседникам и встревает в разговор.

ВРАЧ. С вашего позволения, господа, спешу подтвердить, что с госпожою Виршининой все благополучно.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. О, вот как раз её доктор! Доброго здоровья вам и вашим пациентам! А я вас было не заметил! Знакомьтесь, коллега.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Здравствуйте, доктор.
ВРАЧ (встает, кланяется). Честь имею представиться: личный лечащий врач Его Светлости нашего губернатора, недавно выведен из подполья в высший свет и оправдан по всем статьям. Восстановлен в праве оказания практической помощи, в настоящее время успешно пользую губернаторскую дочку. Так вот, смею вас заверить, с ней все как нельзя лучше: раны затягиваются, память восстанавливается. Она уже в состоянии реагировать на опасность, чувствовать боль и называть вещи своими именами. То есть, с точки зрения традиционной медицины, госпожа Виршинина выздоравливает полным ходом и её состояние прогрессирует налицо. Смею прогнозировать: через недельку-другую она снова начнет принимать друзей в своем знаменитом салоне и все пойдет по-прежнему.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Все настолько безнадежно?
ВРАЧ. В каком смысле? Я отказываюсь вас понимать!
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Я тоже не понимаю вас, коллега! Доктор же сказал - всё хорошо. Чего еще можно желать?!
ВРАЧ. Да все замечательно, поверьте! На Виршининой всё на редкость быстро заживает - не по дням, а по часам! Будто это вовсе и не она...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. А кто?
ВРАЧ. Я образно выразился, фигурально! И всё, господа, мне пора убегать, у меня больные болеют. Будьте здоровы, гудбай-с!

Врач поспешно уходит.

ХОЗЯЙКА (задумчиво). Нет, лет десять-одиннадцать она еще протянет...
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Кто? Вы о ком?
ХОЗЯЙКА. Я про лестницу. Я все о своем: о ремонте думаю. Как считаете, господа пригожие, протянет эта лестница, не проломится?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Смотря, кто по ней будет ходить. И в каком направлении.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Коллега, какой же вы сегодня занудный! Ей богу, лучше бы прокомментировали что-нибудь.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я больше не комментирую, коллега, - завязал. Бессмысленная растрата слов. У кого есть глаза - поймет всё без комментариев.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. И все-таки, что с вами?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Не знаю. Стал бояться счастливых финалов, коллега. Они меня настораживают. В них чувствуется подвох, нестыковка. Это моя старая ошибка: сказки, которые я когда-то сочинял, всегда хорошо заканчивались. Я полагал, что иначе нельзя, что хеппи-энды сказкам необходимы. Наверное, так думает большинство сказочников. Но в жизни почему-то происходит совсем наоборот, шиворот-навыворот.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. И как же быть?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Если бы я вновь когда-нибудь взялся за прежнее ремесло - допустим это чисто гипотетически, - я поступил бы знаете как? Я стал бы писать сказки с несчастливыми концами. И писал бы их много-много. Если то, что в сказке за правило, в жизни является исключением, то, может быть, в жизни тогда стало бы больше счастливых финалов? А?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ежели так, то тогда оно того стоит.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Вот! Вот и еще одна ошибка отыскалась в моих делах.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ну, ошибка, которую можно исправить, - еще не ошибка. А эту - можно.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Да нет, я не буду ничего исправлять. Я не верю исправленному. Не хочу возвращаться к сказкам. Я как можно скорее хочу теперь собрать вещи и уехать куда-нибудь подальше от этого странного города. Тут слишком много развелось волшебников, слишком много сверхъестественного, не говоря уже о том, что всяк персонаж мнит себя автором.
ХОЗЯЙКА. Вот это уж точно! Давеча я с господином драматургом говорил…
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО (перебивает). Здесь невозможно излечиться от веры в чудеса. Мне, коллега, необходимо сменить климат, пожить в каком-нибудь более правдоподобном месте. В каком-нибудь настоящем городе, всамделишной стране, реальном мире, где абсурд не является признаком жизни, а физические законы природы распространяются на всех без исключения. Если только есть такое место...
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Вот как! Стало быть, вы покидаете нас, коллега.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я покидаю не вас.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Чем же вы намерены заняться?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Собой, коллега, как обычно, собой.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. А что! И правда - займитесь собой! Вам это не помешает. Я давно заметил, коллега, что у вас - простите - какая-то мания безличия. Понимаете мою мысль? Вы все время пытаетесь уйти в тень, притворяетесь маленьким человеком. А ведь комментатор - не ваше амплуа, коллега. Найдите свое место. И распрощайтесь со своим псевдонимом, верните себе истинное имя, откройте лицо.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Спасибо за науку, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да на здоровье! Давайте еще выпьем, а то вы умничаете и становитесь похожим на искусствоиспытателя.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Я бросил пить, коллега.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Да ну! Когда?
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Только что. Я не хочу пить. Меня мучает другая жажда.
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Чего же вы хотите? Заказывайте.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Чего я хочу? Чего я хочу... Не знаю пока. Сегодня одни банальности лезут в голову. Хотя… Они такие приятные…
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Ну, слава Богу - хоть что-то приятное нашли!
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Дерево хочу посадить. Хочу построить дом. И еще хочу хотя бы сына вырастить настоящим мужчиной. Пусть не рыцарем - это не обязательно, но - мужчиной! Банально? Да. Но ведь - приятно?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО (смеется). Приятно.
ЧЕЛОВЕК-СЛОВО. Чего вы смеётесь?
ЧЕЛОВЕК-ДЕЛО. Простите, простите, коллега! Это бестактно, я понимаю, но мне вдруг пришло в голову... Мне почему-то показалось... Нет, я просто уверен, что у вас будет... дочь!


ЗАНАВЕС

1994, 2008.