Константин АРБЕНИН

ЖИЗНИК

Пластическая мистерия
(для анимационного кино)

Это был чистый лист. Белый воздушный лист в чёрном безвоздушном пространстве.
Изредка где-то далеко мелькало что-то неведомое и отбрасывало на белую плоскость безымянные тени...

Человечек появился внезапно, будто случайные ручьи обстоятельств стеклись в изначальную точку - в одном месте, в одно время. Сердцевина листа покоробилась, задёргалась и на свет вырвалось нечто бесформенное. Голова, рука, ещё рука, нога... Человечек - неаккуратный, страшненький, плоский - вырвал из листа вторую свою ногу, неуверенно встал. А на поверхности осталась лежать Дыра - чёрный антипод Человечка.
Приволакивая бахрому на ноге (неудачно оторвался), Человечек подходит к краю листа, садится и болтает мятой ножкой. Огромное чёрное пространство, маленький лист с рваной раной, на краю сидит крошечный Человечек и бумажной пуповиной беспечно перемешивает темноту.
И опять промелькнуло что-то извнешнее, отбросив серую Тень. Ещё один случайный подарок - ещё одно совпадение.
Человечек встал и любопытно смотрит на свою Тень. Тень так же любопытно глядит на своего Человечка, описывает вокруг него окружность, другую, кружит, кружится, петляет, срывается в черноту и выскакивает обратно из Дыры-антипода.
Человечек - Тень - Дыра. Белое - серое - чёрное...
Человечек подходит к дыре, склоняется над ней: ловит дыхание, ищет пульс - и проваливается! Тень едва успевает ухватить его за бахромку на ноге. Тень изо всех сил пытается вытянуть Человечка назад; дёргает за бумажную ногу, обрывает лишнее и наконец вытягивает...
Человечек спасён. Он стряхивает с себя обрывки бахромы, выпрямляется, разглаживает помятости на бумажном теле - вот он уже и не хромает, вот он уже и приобрёл более-менее человеческий вид.
Человечек и Тень похлопывают друг дружку по плечам, пожимают руки... И с опаской косятся на Дыру, распластавшуюся у самых ног.
Человечек кое-что придумал. Вместе с Тенью он берёт лист за тонкие края и сгибает его под прямым углом. И получается, что ставят они таким образом Дыру на ноги.
Теперь их трое. В чём-то они похожи. Чем-то они разнятся. Белое - серое - чёрное...

Дыра замыслила недоброе. Распоясалась, расходилась - расползлась по плоскостям и, как бы играючи, со всего маху ткнула в лицо Человечку своими острыми пальцами.
Человечек чуть не рухнул, схватился руками за лицо - ничего не может понять, только ошарашено моргает новыми глазами-порезами.
А Дыра опять навалилась на Человечка и царапает ему лицо. Продырявила рот, нос, брови, - и ухмыляется черным-черно, как ни в чём не бывало.
Человечек пришёл в себя, освоился, стал гримасничать. Оказывается, так-то ещё и лучше - с глазами, со ртом.
У тени тоже появилось лицо, она глядит новыми глазами на Человечка и широко улыбается. И Человечек улыбается ей в ответ, подмигивает - им обоим весело и интересно.
Только Дыра не веселится. Нет у окаянной ни бровей, ни глаз, ни рта - сплошная чёрная пустота.
Злоба распирает Дыру. Дыра бросается навзничь, разрывая собой лист, - бросается прямо под ноги Человечку. Тот чуть было не проваливается, но Тень вновь приходит на помощь и опять выуживает его из Дыры.
Дыра совсем рассвирепела, стала набрасываться поочерёдно то на Тень, то на Человечка. Набрасывается - и разрывает опору под их ногами.
Человечек и Тень пытаются убежать. Бегут, на бегу загибают лист ступеньками, чтобы Дыре было труднее ползти. То мчатся по лестнице вверх, то кубарем вниз скатываются - запутывают хищную преследовательницу.
Но лист вот-вот кончится!
А Дыра ползёт, злобно пыхтя, за беглецами, разрывает всё на своём пути, оставляя позади рваный чёрный след. Ни равён миг - настигнет, сожрёт Тень, проглотит Человечка...
Видят беглецы, что дело совсем плохо, что Дыра уже наступает им на пятки. И принялись они изгибать лист по-всякому, чтобы запутать преследовательницу, закружить, заарканить: то кульком, то спиралью, то ещё как изогнут.
И вот дозагибались - сами оказались в бумажной трубе. Бегут по белому тоннелю, а Дыра за ними по стенам вьётся рваной змеёй.
Человечек добежал до конца тоннеля, до самого края, но прыгать боится: стоит растерянный.
Дыра подползла к нему сзади и - прыг! Да только...
Только Тень дыре снова помешала - заслонила собой Человечка.
И Дыра разорвала Тень пополам, потом сама испугалась содеянного и убежала прочь, спряталась где-то, притаилась, притихла.
Человечек смотрит на погибшую свою Тень - бездыханную, разорванную надвое. Человечек присаживается рядом, вздыхает тяжко, хмурит бумажные брови.
Он помрачнел - это тень перетекла на его лицо. И стал Человечек ещё больше на человека похож: на лице появилась серая тень, и за спиной тоже тень вытянулась. Раздвоилась его подруга Тень и стала частью его самого, нет теперь Тени той, что гуляла сама по себе...
Человечек встал. Он пристально смотрит в чёрное пространство за краем листа, он думает. Черты его утончаются, плавно растекаются по лицу: тонкие чёрные линии, белые блики, серые тени...
И Человечек делает шаг в пустоту.
Но - не проваливается.
Делает ещё шаг - и снова не проваливается. Делает третий шаг. Четвёртый, пятый, шестой...

Человечек идёт сквозь пустоту, сквозь чёрное неведомое пространство. Передвигается на ощупь, не чует под собой земли. Не видны ему впереди проблески света, не оглядывается он на оставшийся сзади замаранный рваный лист.
Изредка промелькнёт нечто светящееся, прошуршит что-то серое. Изредка упрётся Человечек в какую-то мякоть - дым ли это? Тьма ли? Песок ли течёт? Сыплется ли время?
Так идёт Человечек по потёмкам и беспомощно шарит руками.
И вдруг - наконец! - натыкается на что-то прочное, будто на стену.
Он вытирает ладошкой тьму, как копоть со стекла, и видит в кружке нечто. Там, в этом нечто, спокойно и тихо, там есть стены и пол, потолок и притяжение, и всё там чёрного цвета, но есть там и свет, иначе ничего бы не было видно.
Человечек ступает в это нечто и оказывается там, внутри. Он стоит в четырёх неизведанных стенах, усталый и вымотанный, - он переводит дух. Он стал ещё глаже и живее: дорога наложила на него отпечатки, чернильные дожди изрисовали его глаза, угольные ветры исполосили его лицо, чумазый туман подчеркнул его изъяны и оттенил его достоинства.
Человечек стоит, переводит дух, - он почти совсем как настоящий человек, только чёрно-белый...

Позади Человечка - стена.
И спереди - стена: замаячила давешняя Дыра, расплющилась и преградила путь чёрным занавесом. Человечек сделал шаг - и упёрся.
А тёмная стена изогнулась по вертикали, сгорбилась углом и резко взметнулась вверх...
Это открылся занавес, - и в глаза ударил ослепительный белый свет.
Человечек стоит на сцене, перед ним сверкает зрительный зал - шумный, подвижный, бурлящий, пугающий. Зал полон публики, и каждая из её частиц нетерпеливо и многозначительно похлопывает.
Верхний прожектор развернулся, прицелился в Человечка и выстрелил узким и сильным снопом света прямо ему в глаза. Человечек не готов, он отпрянул и от неожиданности тень его бросается наутёк и стремительно ускользает прочь по снопу света.
Человечек бледнеет, становится невыносимо белым. Только глаза по-прежнему черны, они видят, как в конце зала сквозь узкий проём двери победоносно смотрит на его бледность Дыра.
Но внезапный испуг проходит, тень стыдливо возвращается, поглощая ненужную бледность. Человечек приходит в себя.
Он выпрямляется, подходит чуть ближе к зрителям - из глубины на авансцену.
Публика выжидательно притихает, лишь раздаются местами лёгкий кашель, похрустывание, шушуканье. Публика ждёт и жаждет.
Человечек всматривается в зал. И видит перед собой множество фигурок, вырезанных из бумаги - множество бумажных человечков разнообразных пород: из газет, из денежных купюр, из миллиметровки; дети из клетчатой бумаги, барышни из ажурных писем, юноши из телеграфных лент, дамы из обоев, мужчины из канцелярских бланков...
Ярко освещённый Человечек стоит на сцене под напором бумажных взглядов.
Поразмыслив, он крылато взмахивает руками, и зал тотчас заворожённо затихает.
Долго стоит Человечек, не решаясь на следующее движение. Но - в зале робко скрипнуло бумажное кресло. Человечек оборачивается в сторону скрипа и знаком просит повторить звук. И звук повторяют.
Отныне звуки, доносящиеся из зала, подчиняются жестам Человечка: он начинает дирижировать ими. Скрип - кашель - шелест - шёпот, кашель - шелест - шёпот - скрип... И очень скоро вся эта какофония превращается в красивую сочную мелодию. Начинается музыка.
Музыка заводит Человечка, он продолжает дирижировать, дирижирует всё одержимее и неудержимее, всё более широкими и уверенными становятся его движения.
Зрители внимают музыке, разинув бумажные рты. Их помятые фигурки перестают сутулиться, разглаживаются, выпрямляются.
Музыка плещет, хлещет, музыка бьёт ключом.
Человек властным дирижёрским жестом разворачивает прожектора в свою сторону, и прожектора покорно разворачиваются.
На заднике сцены появляются несколько двойников Человечка - это отброшенные им тени. Кордебалетом повторяют они движения своего солиста.
Человечек подаёт им знак - двойнички проворно спрыгивают со сцены и взлетают наверх, прямо к осветительным приборам, разворачивают прожектора и перенаправляют их свет в зрительный зал.
Музыка тем временем не стоит на месте, она закручивается, заверчивается, закипает, захватывает пространство...
От света зал становится белым, засвечивается фактурность зрительских фигурок - пропадает, стекая, их клетчатость, буквенность, линейность, сходят на нет тиснения и водяные знаки. Фигурки белеют, углы сглаживаются, помятости исчезают. И вот уже - зрители стали похожи на живых людей...
Сноп света врезается в дверной проём и высвечивает коварный силуэт Дыры - та мечется, корчится, и, наконец, сгорает бесцветным пламенем: от краёв внутрь. Больше нет всемогущей Дыры, остался только маленький чёрный уголёк...
А Человечек всё дирижирует. От резкости движений уже начинают срываться с него частички черт и чёрточек, капельки серых теней - срываются и улетают в зал.
Черты и тени Человечка попадают живительным чудом на фигурки ослеплённых зрителей, и те обретают черты и тени. И вот уже - в зале сидят почти настоящие люди.
Только сам Человечек порядком порастратил свой облик: на нём не осталось лица, он теперь похож на помятый кусочек бумаги. Но он всё ещё держится, всё ещё дирижирует - из последних сил, из самых последних сил...
И музыка переходит в аплодисменты - не заканчивается ими, а именно переходит в аплодисменты, продолжая своё хрупкое существование в этом новом звучании.

Пора - зрители встают. Они совсем как люди, они с удовольствием хлопают в ладоши, долго кричат "браво" и "бис", но приходит срок и они начинают расходится.
Потерявший форму Человечек утомлённо кланяется и пытается остатками былых черт выразить признательность и смущение.
Люди покидают зал, толпятся, толкаются на выходе, делятся впечатлениями, оживлённо беседуют об услышанном и увиденном чуде - беседуют в восторженных тонах.
Люди выходят из светлого здания в тёмный мир, на полутёмные улицы, направляются в свои серые дома - и на них медленно проступают пятна былой фактуры. Перемена освещения сыграла с ними старую шутку: улетучиваются и тают их человеческие черты. Люди снова становятся теми бумажными человечками, какими были до представления.
Но Человечек не видит этого. Он сидит на краю сцены, усталый наполовину, наполовину довольный, он пытается сберечь то немногое, что оставил себе от себя.
Гаснут прожектора, помещение затемняется, теневые двойники испаряются, оседая под потолком густым полумраком.
В зале осталась только одна зрительница - молодая женщина. Она, кажется, и не собирается уходить. Наоборот, она встаёт и направляется через весь зал к Человечку, она держит руки за спиной, она что-то прячет.
Женщина подходит к Человечку, а у него - жалкий, очень жалкий вид.
Женщина вынимает из-за спины и протягивает Человечку букет - настоящий живой букет из настоящих живых цветов. В букете три розы - красная, розовая, бордовая; стебли у цветов - ярко зелёные.
Человечек принимает розы, вдыхает, дышит ими, заглатывает всем своим существом их свежий запах - а вместе с запахом вбирает в себя их цвета и краски. Цвета и краски растекаются по его лицу - и текут дальше, по всей его бумажной фигурке...
И Человечек превращается в Человека. Он не бумажный уже, он настоящий - розовощёкий, зеленоглазый.
Он берёт в свою руку бумажную руку женщины, едва касается губами - и бумага становится плотью.
Краска бросается женщине в лицо, румянец ударяет в щёки и расплывается цветом по всей фигуре.
Два живых и настоящих человека стоят рядом и держат друг друга за руки, а от их тел радужным пятном по полу растекается цвет. Вопреки всякой логике появляются новые цвета - голубой, жёлтый, фиолетовый...
Все цвета радости распыляются по залу, раскрашивая всё# кругом разнообразными красками, одушевляя и наполняя окружающее смыслом, сутью, неповторимостью, наделяя вечное пространство ценностью сиюминутности.
Два человека стоят посредине этой семицветной карусели и смотрят друг на друга зрячими глазами.
Цвет вырывается из помещения, взрывает красками стены, выбивает оконные стёкла и выплёскивается на свободу. Сосуд мира наполняется временем.
Начинается большой сквозняк - ветер расшвыривает во все стороны разноцветные листья и фантики.
А двое людей стоят посреди бескрайнего пространства и любуются тем, что видят друг у друга в глазах.
Под бешеным напором красок помещение разваливается вдребезги. Цвет хлещет по свету, превращая чертежи в живое, нарисованное - в настоящее, графику - в живопись. Чёрный цвет стекает вниз и теряется, растворяясь в других цветах.
А двое стоят посреди реального мира и не могут наглядеться друг на друга, потому что видят в друг друге гораздо больше.
Вокруг них всё продолжает преображаться, кругом - взрывы, всплески, фонтаны, фейерверк красок...

Цветной дождь постепенно сменяется мягким голубоватым снегом. Краски перестают беситься, успокаиваются, теплеют.
И наступает гармония.
И вот уже - простой зимний пейзаж со спокойной, сдержанной в себе цветовой гаммой. Падает, белея, голубой снег.
Два человека уходят в даль, оставляя на снегу глубокие лунки следов, наполненных живой пустотой.
В одной такой лунке - тлеет красным глазком чёрный хитрый уголёк...

Это настоящее, реальное заснеженное пространство. Посредине него берут начало две пары следов, берут своё - и уходят за горизонт.
Уходят, уходят, уходят...


Санкт-Петербург, 1992, 2000.